Комментарии

В десятом томе Собрания сочинений Достоевского печатается окончание (четвертая часть и эпилог) романа «Братья Карамазовы». Кроме того, в данном томе публикуются наброски и планы романов, повестей и рассказов, которые Достоевский задумывал в разные годы жизни, но которые не были им осуществлены (или в ходе дальнейшей творческой работы замыслы их претерпели существенную эволюцию, в результате чего их темы, образы и ситуации были использованы писателем в модифицированном виде в других его романах и повестях).[48] Особый раздел составляют немногочисленные стихотворения, сатирические и шутливые наброски Достоевского.

В качестве добавления к «Братьям Карамазовым» вслед за текстом романа помещено вступительное слово, произнесенное Достоевским 30 декабря 1879 г. перед публичным чтением главы «Великий инквизитор» и представляющее собой комментарий автора к этой главе «Карамазовых».

Текст «Братьев Карамазовых» и примечания к роману подготовлены В. Е. Ветловской. В подготовке остальных текстов и комментировании их принимали участие: А. В. Архипова («В повесть Некрасову», <Слесарек>, <Отрывки. 2,3>), И. А. Битюгова (<Роман о помещике>, «План для рассказа (в «Зарю»), <Поиски, повесть>, «Из повести о молодом человеке», «Великолепная мысль <…> Идея романа. Романист…», «Мысль на лету. В губернский город приезжает фельдмаршал…», «Мысли новых повестей», «Новые повести», «Идея. Чиновник, скучно…», <Композитор>, «Сороковины». <Отрывки. 1>. <Перечни тем>, <Борьба нигилизма с честностью (Офицер и нигилистка)>, <Описывать все сплошь одних попов…>, <Крах конторы Баймакова…>), Е. И. Кийко (<Вступительное слово Достоевского к главе «Великий инквизитор»>, «Брак», «Ростовщик», «Эпиграмма на баварского полковника», «Скажи, зачем ты так разорил…»), Т. А. Лапицкая (<Житие Великого грешника>, текст и § 2), И. З. Серман («Новые идеи романов, драм, повестей», <NB После Библии зарезал>), Г. М. Фридлендер («Смерть поэта (Идея)», <Роман о князе и ростовщике>, <Житие Великого грешника>, § 1, «Козлову», «Отцы и дети», «Мечтатель», (История Карла Ивановича), И. Д. Якубович (<Заметки, планы, наброски…>, <Драма в Тобольске…>, «На Европейские события в 1854 году», «На первое июля 1855 года», <На коронацию и заключения мира>). Техническая подготовка тома к печати С. А. Ипатовой. Редакторы тома И. А. Битюгова и Г. М. Фридлендер.

 

Братья Карамазовы *

(1) …ветер «сухой и острый»… – Цитата из стихотворения Некрасова «Перед дождем» (1846).

(2) …воспитанию этого своего нещечка… – Нещечко (обл.) здесь: сокровище, любимое существо.

(3) …задать «экстрафеферу»… – От нем. extra – особый и Pfeffer – перец, т. е. сильно распечь, дать хорошую взбучку.

(4) Вакации (лат. vacatio – освобождение) – каникулы.

(5) …«Кто основал Трою?» И далее: Коля же вычитал об основателях Трои у Смарагдова…; а также с. 46: Трою основали Тевкр, Дардан, Иллюс и Трос… – В «Кратком начертании всеобщей истории для первоначальных училищ» С. Н. Смарагдова (СПб., 1845) сведений об основателях Трои нет. В другом учебнике того же автора (тоже имевшемся в нескольких изданиях) в качестве основателей Трои (Илиона) названы Трои и сын его Ил (см.: Смарагдов С. Руководство к познанию древней истории для средних учебных заведений. СПб., 1840. С. 144).

(6) Сиверкое (обл.) – здесь: холодное с сыростью.

(7) Ох, дети, дети, как опасны ваши лета. – Начало басни И. И. Дмитриева «Петух, кот и мышонок» (1802). В оригинале.

О дети, дети! как опасны ваши лета!

Возможно, что слова эти, как и басня в целом, по авторскому замыслу, скорее имеют отношение к самому Коле, чем к детям, которым они здесь адресованы. Литературные параллели к образу Коли Красоткина см.: Гроссман Л. П. Последний роман Достоевского. С. 27–28.

(8) …ишь пупырь! – В просторечии – наименование ребенка, то же, что пупырышек, прыщик.

(9) …щеночка ему принесет, настоящего меделянского… – Меделянские собаки – порода догов (от Mediolanum, латинского названия города Милан).

(10) …а религия и все законы как кому угодно… – Возможно, намек на название небольшого цикла M. E. Салтыкова-Щедрина «Как кому угодно. Рассказы, сцены, размышления и афоризмы», впервые опубликованного в «Современнике» (1863. № 8). Название этого цикла было упомянуто Достоевским в резко полемическом контексте в «Записках из подполья» (1864). Достоевский возвращается к нему и в черновых записях 1863–1864 гг.: «Как кому угодно» <…> Учитесь милые дети. Нет, не дается нигилизм г-ну Щедрину, не дается» и т. д. О цикле Щедрина «Как кому угодно…» и полемике с ним в «Записках из подполья» и при веденной черновой записи см.: Борщевский С. Щедрин и Достоевский. С. 76 и сл.; Розенблюм Л. M. Творческие дневники Достоевского С. 42–43.

(11) …выдержать на фербанте… – (нем. Verbannung – ссылка, изгнание) – выдержать на расстоянии.

(12) О, все мы эгоисты, Карамазов! – Намек на теорию разумного эгоизма, развитую Н. Г. Чернышевским в романе «Что делать?» и популярную среди оппозиционно настроенной революционно-демократической молодежи.

(13) Рекреация (лат. recreatio – буквально: восстановление) – перемена, промежуток между уроками.

(14) …выменял ему на книжку – «Родственник Магомета, или Целительное дурачество». Сто лет книжке, забубенная, в Москве вышла… – Коля говорит о книге: «Родственник Магомета, или Целительное дурачество». Сочинение нравственное, с приобщением гравированных фигур. Ч. 1–2. Перевод с французского. Печатан с дозволения Управы благочиния. Иждивением С. Петрова. В Москве, в вольной типографии Пономарева, 1785 года. В этой книжке, рассказанной от лица героя – француза, волею случая попавшего в Константинополь, повествуется о его разнообразных любовных приключениях. Характеристика, которую дает книжке Коля, соответствует ее содержанию.

(15) Мы отстали от народа – это аксиома – Я верю в народ и всегда рад отдать ему справедливость… – Коля повторяет, невольно пародируя, штампы демократической и либеральной печати 1860-1870-х годов, эпохи создания народнических теорий и массового хождения в народ.

(16) …да и вообще всемирную историю не весьма уважаю – Изучение ряда глупостей человеческих, и только. – Ср. слова Т. Н. Грановского в одном из писем Герцену 1849 г.: «…обнимаю детей ваших. Учить их истории более не хочу, не стоит. Довольно им знать, что это глупая, ни к чему не ведущая вещь» (Полярная звезда на 1859 год. Кн. 5. С. 218).

(17) Я уважаю одну математику и естественные… – Слова Коли отражают увлечение естественными и точными науками, характерное для молодежи 1860-1870-х годов и получившее особенно сильный отзвук в статьях Д. И. Писарева (1840–1868). Ср. также рассуждения Герцена в «Былом и думах»: «Без естественных наук нет спасения современному человеку; без этой здоровой пищи, без этого строгого воспитания мысли фактами, без этой близости к окружающей нас жизни, без смирения перед ее независимостью – где-нибудь в душе остается монашеская келья и в ней мистическое зерно, которое может разлиться темной водой по всему разуменью» (Полярная звезда на 1856 год. Кн. 2. С. 134).

(18) – Классические языки – это полицейская мера… – Насаждение классических языков в гимназиях министром народного просвещения Д. А. Толстым (1823–1889) было продиктовано желанием оторвать учащуюся молодежь от современных запросов и растущего революционного движения. Вопрос о реальном и классическом образовании широко обсуждался в печати 1860-1870-х годов. Его не обошел и журнал братьев Достоевских «Время» (см.: Нечаева В. С. Журнал М. М. и Ф. М. Достоевских «Время». 1861–1863. М., 1972. С. 125–154). В споре «реалистов» и «классиков» Достоевский оставался на стороне «классиков», полагая, что узкое техническое образование не способно формировать действительно образованного человека (см. записную тетрадь 1872–1875 годов, а также «Дневник писателя» за 1876 г., июль-август, гл. 3, II,—XXI, 268; XXIII, 82).

(19) …ведь классики все переведены на все языки – говорил вслух – сам преподаватель Колбасников… – Этот довод против изучения классических языков тоже раздавался в тогдашней печати. См., например: Голос. 1879. 10 окт. № 280.

(20) Я слышал, вы мистик и были в монастыре – Прикосновение к действительности вас излечит… – По мнению Г. Чулкова, Достоевский в данном случае пародирует некоторые идеи Белинского, высказанные в «Письме к Н. В. Гоголю» (1847). См. об этом: Чулков Г. Последнее слово Достоевского о Белинском // Достоевский. (Сборник статей). М., 1928 С.68. Письмо Белинского к Гоголю Достоевский читал в кружке Петра шевского. Это обстоятельство следственная комиссия по делу петрашевцев поставила ему в особую вину. Впоследствии Достоевский, исходя из своей «почвеннической» программы, не раз полемизировал с идеями, высказанными критиком в письме к Гоголю.

(21) …бог есть только гипотеза – и если б его не было, то надо бы его выдумать… – Коля повторяет слова Вольтера (см.: наст. изд. Т. 9 примеч. к с. 263).

(22) …можно ведь и не веруя в бога любить человечество, как вы думаете? Вольтер же не веровал в бога, а любил человечество? Рассуждения Коли – перифраза слов Белинского в «Письме к Н. В. Гоголю» (см.: Белинский В. Г. Поли. собр. соч. М., 1956. Т. 10. С. 214–215) Ср.: Чулков Г. Последнее слово Достоевского о Белинском. С. 68.

(23) Я, впрочем, «Кандида» читал, в русском переводе… в старом, уродливом переводе, смешном… – «Кандид, или Оптимизм» – философская повесть Вольтера (1759), высмеивающая философию оптимизма немецкого математика и философа Лейбница (1646–1716). Об отношении Достоевского к Вольтеру см.: Гроссман Л. П. «Русский Кандид» (К вопросу о влиянии Вольтера на Достоевского) // Вести. Европы. 1914. № 5; Rammelmeyer A. Dostojevskij und Voltaire // Zeitschrift für slavische Philologie. 1958. Bd 26, H. 2. S. 252–278.

(24) Я социалист, Карамазов, я неисправимый социалист… – По наблюдению Г. А. Вялого, Коля цитирует здесь слова Герцена «Разумеется, моя хоругвь – не ваша, я неисправимый социалист…» из «Письма к императору Александру Второму», опубликованного в «Полярной звезде на 1855 год». Кн. 1. С. 11–14.

(25) …вам еще только тринадцать лет, кажется? – не тринадцать, а четырнадцать, через две недели четырнадцать… – Аналогичные объяснения между героями (взрослым и ребенком) происходят в повести Вс. Крестовского (1840–1895) «Бесенок» (1860), посвященной Достоевскому (см.: Светоч. 1861. Кн. 1. С. 58).

(26) …христианская вера послужила лишь богатым и знатным, чтобы держать в рабстве низший класс, не правда ли? – Коля пересказывает мысли Белинского из «Письма к Н. В. Гоголю». См. об этом: Чулков Г. Последнее слово Достоевского о Белинском. С. 68–69.

(27) …я не против Христа. Это была вполне гуманная личность, и живи он в наше время, он бы прямо примкнул к революционерам – Это еще старик Белинский тоже, говорят, говорил. – Белинский в «Письме к Н. В. Гоголю» писал: «…но Христа-то зачем Вы примешали тут? Что Вы нашли общего между ним и какою-нибудь, а тем более православною церковью? Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения <…> смысл учения Христа открыт философским движением прошлого века». И дальше: «Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей, – тот носит Христа в груди своей…» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т.10. С.218). Такое отношение к евангельскому учению разделялось многими революционно настроенными молодыми людьми 1860-1870-х годов (см., например: Чарушин Н. А. О далеком прошлом. Из воспоминаний о революционном движении 70-х годов XIX века. 2-е изд. М., 1973. С. 65). Г. Чулков сближает слова Коли со словами Белинского в разговоре с Достоевским, о котором последний вспоминал в «Дневнике писателя» за 1873 г. (II. «Старые люди»). См.: Чулков Г. Последнее слово Достоевского о Белинском. С. 69, 71, 77–78.

(28) …место о Татьяне, зачем она не пошла с Онегиным, я читал. – В девятой статье о Пушкине Белинский писал: «Вот истинная гордость женской добродетели! Но я другому отдана – отдана, а не отдалась! Вечная верность – кому и в чем? Верность таким отношениям, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые отношения, не освящаемые любовию, в высшей степени безнравственны» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М, 1955. Т. 7. С. 501). Эту же мысль Белинский повторил и в письме к В. П. Боткину от 4 апреля 1842 г. (Там же. Т. 12. С. 94). Анализируя в 1880 г. в речи о Пушкине характер Татьяны и причины ее отказа последовать за Онегиным, Достоевский в отличие от Белинского усматривает в решении пушкинской героини проявление ума и высокого нравственного чувства, которое не позволяет ей строить личное счастье на страдании других людей (см.: XXVI, 140–143).

(29) Я тоже, например, считаю, что бежать в Америку из отечества – низость, хуже низости – глупость. Зачем в Америку, когда и у нас можно много принести пользы для человечества? – Здесь, вероятно, имеется в виду роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?», один из главных героев которого, Лопухов, эмигрирует в Америку. Об Америке и жизни в ней переселенцев много писалось в различных периодических и непериодических изданиях 1860-1870-х годов. Достоевский коснулся этой темы в «Бесах». В «Дневнике писателя» за 1873 г. (XVI. «Одна из современных фальшей») Достоевский, повторив сообщение Волжско-Камской газеты о трех гимназистах третьего класса, собравшихся бежать в Америку, заметил: «Двадцать лет назад известие о каких-то бегущих в Америку гимназистах из 3-го класса гимназии показалось бы мне сумбуром <…> Я знаю, что это не первые гимназисты, что уже бежали раньше их и другие, а те потому, что бежали старшие братья и отцы их <…> Винить ли таких маленьких детей, этих трех гимназистов, если и их слабыми головенками одолели великие идеи о «свободном труде в свободном государстве» и о коммуне, и об общеевропейском человеке; винить ли за то, что вся эта дребедень кажется им религией, а абсентизм и измена отечеству – добродетелью?». В № 2 «Гражданина» за 1873 г. в разделе «Библиография» рекомендовалась книга Э. Циммермана «Соединенные Штаты Северной Америки. Из путешествий 1857-58 и 1869-70 годов» (М., 1873). Как факт, который особенно заинтересует русского читателя в этой книге, отмечалось большое и все увеличивающееся количество русских эмигрантов, переселяющихся в Америку (см.: Гражданин. 1873. № 2. С. 55).

(30) Я совсем не желаю попасть в лапки Третьего отделения и брать уроки у Цепного моста… – III Отделение собственной его императорского величества канцелярии в Петербурге в 1838 г. помещалось у Цепного моста (ныне мост Пестеля), Фонтанка, 16. Здание сохранилось в перестроенном виде.

(31) Будешь помнить здание / У Цепного моста! – Коля цитирует первую часть стихотворения «Послания» («Из Петербурга в Москву»), опубликованного в «Полярной звезде»:

У царя, у нашего,

Верных слуг довольно,

Вот хоть у Тимашева

Высекут пребольно.

Влепят в наказание,

Так, ударов со сто,

Будешь помнить здание

У Цепного моста

(Полярная звезда на 1861 год. Кн. 6. С. 214). См.: Иванов Г. В. Из комментария к произведениям русских писателей. «Здание у Цепного моста» (Об источнике одной цитаты в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы») // Рус. лит. 1972. № 3. С. 183–184. Вторая часть цитируемого Колей стихотворения («Из Москвы в Петербург»), опубликованная в «Полярной звезде» вслед за первой, иронически развивает ту же тему. Именно вторая часть стихотворения (а не его начало, которое цитирует Коля) была напечатана в № 221 «Колокола» от 1 июня 1866 г., в разделе «Смесь» (с. 1812):

У царя, у нашего,

Все так политично,

Что и без Тимашева

Высекут отлично;

И к чему тут здание

У Цепного моста?

Выйдет приказание –

Отдерут и просто.

Опубликованное в «Полярной звезде» стихотворение в то время было широко известно и перепечатывалось в русских заграничных изданиях. Приведенный текст полностью воспроизведен, например, в «Лютне» (см.: Лютня: Собрание свободных русских песен и стихотворений. С. 160–161; ср. также с. 190).

(32) …у меня в отцовском шкафу всего только и есть один этот нумер «Колокола»… – «Колокол» – революционная газета А. И. Герцена и Н. П. Огарева, печатавшаяся в 1857–1867 гг. за границей и нелегально распространявшаяся в России. «Колокол» сыграл важнейшую роль в воспитании демократически настроенной прогрессивной русской интеллигенции.

(33) – Сиракузы – это в Сицилии… – Город Сиракузы расположен на юго-восточном побережье острова Сицилия. Путешествие в Италию, Францию, Швейцарию в лечебных целях нередко предписывалось врачами богатым пациентам, но оно требовало средств, которых не могло быть у Снегиревых. Подобные «гигиенические советы» высмеивались в русской печати. Это же делает в данном случае и Достоевский.

(34) …похорони ты меня у нашего большого камня, к которому мы с тобой гулять ходили, и ходи ко мне туда с Красоткиным, вечером… – Камень, о котором здесь и дальше идет речь, имеет символическое значение, как первый камень здания будущей гармонии, уже теперь закладываемого Алешей и мальчиками, его учениками.

(35) – Аще забуду тебе, Иерусалиме, да прильпнет… – Стих из известного псалма, начинающегося словами «При реках Вавилона – там сидели мы и плакали…»: «Если я забуду тебя, Иерусалим, – забудь меня десница моя; прильпни язык мой к гортани моей…» (Псалом 136, ст. 5–6).

(36) Феня и ее мать, кухарка Грушеньки… – Ранее было сказано, что кухарка Грушеньки приходилась Фене бабушкой (см.: наст. изд. Т. 9. С. 435).

(37) Адвокат Фетюкович больше бы взял… – Фамилия адвоката образована по созвучию с фамилией известного юриста, адвоката В. Д. Спасовича (1829–1906), с которым Достоевский резко полемизировал по поводу дела С. Л. Кронеберга. О гонорарах Спасовича Достоевский писал в записной тетради 1875–1876 гг. в связи с делом Овсянникова и др., обвинявшихся в умышленном поджоге для получения страховой субсидии (см.: XXIV, 82). В то же время образ Фетюковича имеет собирательное значение. Так, по мнению Л. П. Гроссмана, прототипом защитника в «Братьях Карамазовых» был не только Спасович, но и адвокат П. А. Александров (1836–1893), защищавший Веру Засулич 31 марта 1878 г. (см. об этом: Гроссман Л. П. 1) Последний роман Достоевского. С. 24; 2)Достоевский и правительственные круги 1870-х годов. С. 102–103).

(38) Дезабилье (франц. déshabillé) – домашнее платье, которое обычно не носят при посторонних.

(39) Будуар (франц. boudoir) – небольшая дамская гостиная.

(40) Вот здесь в газете «Слухи», в петербургской. Эти «Слухи» стали издаваться с нынешнего года… – По предположению M И. Тульского, высказанному в дипломной работе «Пушкинские торжества в 1880 году» (ЛГУ, 1969), Достоевский пародирует название и содержание некоторых статей газеты «Молва», которая издавалась в Петербурге в 1879–1881 гг. Насмешки Достоевского могли быть вызваны полемическими выпадами этой газеты против его речи о Пушкине.

(41) …Из Скотопригоньевска (увы, так называется наш городок… – В обрисовке Скотопригоньевска сказались впечатления Достоевского от разных провинциальных городков России, главным образом – от Старой Руссы. См. об этом: Рейнус Л. М. Достоевский в Старой Руссе. Л., 1971. С. 53–63.

(42) Извещалось лишь, что преступник – отставной армейский капитан, нахального пошиба, лентяй и крепостник – Игривая корреспонденция эта, как и следует, заканчивалась благородным негодованием насчет безнравственности отцеубийства и бывшего крепостного права. – Пародия на сенсационные известия и обличительные штампы в корреспонденциях газет и журналов либерального направления 1860-1870-х гг. См. об этом: Дороватовская-Любимова В. С. Достоевский и шестидесятники («Искра», «Современник», Чернышевский) // Достоевский. (Сборник статей). М., 1928. С. 33–34. Ряд литературных параллелей к образу Ракитина-журналиста приводит Л. П. Гроссман (см.: Гроссман Л. П. Последний роман Достоевского. С. 26–27, а также: Гроссман Л. П. Достоевский и правительственные круги 1870-х годов. С. 104–107).

(43) Эта ножка, эта ножка / Разболелася немножко… – См. ниже, примеч. к с. 90.

(44) Вашему Пушкину за женские ножки монумент хотят ставить… – Еще в 1862 г. в печати был поднят вопрос о памятнике Пушкину. Подписка на памятник была открыта в 1871 г., в связи с чем появился ряд статей в газетах и журналах. «Гражданин», редактируемый Достоевским, поместил на своих страницах несколько заметок о проектах московского памятника поэту (см.: Гражданин. 1873. № 14, 17 и др.). Открытие памятника состоялось 6 июня 1880 г. и сопровождалось праздничными торжествами. 8 июня на втором публичном заседании Общества любителей российской словесности Достоевский произнес речь о Пушкине (см.: Гроссман Л. П. Жизнь и труды… С. 301–302; Пушкин: Итоги и проблемы изучения. М.; Л., 1966. С. 78–79).

(45) – Судебный аффект. Такой аффект, за который всё прощают. – Аффект – болезненное душевное потрясение, при котором человек лишается способности осознания своих действий и самообладания. По уголовному праву пореформенной России, ссылка на аффект служила обстоятельством, снижающим наказание или устраняющим его вовсе, если состояние аффекта означало полную невменяемость. В процессах 1860-1870-х годов, за которыми Достоевский внимательно следил, защита нередко указывала на аффект для смягчения или отмены обвинительного приговора. Злоупотребление этими указаниями вызывало протесты Достоевского-публициста. Однако и сам он ссылался на аффект, защищая Корнилову, молодую женщину, которая в болезненном состоянии выбросила из окна четвертого этажа свою шестилетнюю падчерицу, и добился пересмотра и благополучного исхода ее дела (см. об этом «Дневник писателя» за 1876 г., май, гл. I, V; октябрь, гл.1, 1; за 1877 г., апрель, гл. 2, декабрь, гл.1, I).

(46) Фраппировало (франц. frapper – ударять) – поразило.

(47) Монструозно (франц. monstrueux) – чудовищно.

(48) Бесенок. – Название этой главы перекликается с названием повести Вс. Крестовского «Бесенок» (см. выше, примеч. к с. 50.). В центре внимания Крестовского здесь также находится анализ противоречивой психологии девочки-подростка.

(49) Кубарь – то же, что и волчок.

(50) Есть даже дети, лет по двенадцати, которым очень хочется зажечь что-нибудь… – Достоевский вспоминает дело Ольги Умецкой, вызвавшее в 1860-х годах самое пристальное его внимание и отразившееся в творческой истории романа «Идиот».

(51) – Вот у меня одна книга – а потом распял на стене… – Как было отмечено Гроссманом, Достоевский в данном случае пользуется материалами текущей печати, в частности «сведениями об убийстве евреями христиан», которые печатал «Гражданин». См. об этом: Гроссман Л. П. 1) Последний роман Достоевского. С. 30–32; 2) Достоевский и правительственные круги 1870-х годов. С. 110–114.

(52) «…пропал, как швед, от пьянства и беспорядка!» – Часть поговорки: «Пропал, как швед под Полтавой».

(53) Апокрифические евангелия – повествования о жизни Христа, не признаваемые церковью.

(54) Эфика. Это что такое эфика? – Имеется в виду этика (или, устар., ифика; греч. έϑοξ; – обычай) – учение о нравственности.

(55) Клод Бернар (1813–1878) – французский естествоиспытатель, физиолог и патолог. По своим философским убеждениям сторонник позитивизма. Особое значение К. Бернар придавал эксперименту, полагая, что только таким путем вырабатываются точные знания. К. Бернара, среди прочего, интересовала деятельность центральной нервной системы; он стремился найти общие принципы, равно руководящие жизнью животных и растений. В лаборатории Бернара работали русские ученые, в том числе И. М. Сеченов (1829–1905). Труды К. Бернара были хорошо известны в России, и в 1860-1870-е годы они не раз переводились на русский язык. Одна из основных работ К. Бернара – «Введение в изучение экспериментальной медицины» – в 1866 г. была переведена H. H. Страховым. Имя К. Бернара как авторитетного ученого одобрительно упоминает Н. Г. Чернышевский в романе «Что делать?» (глава 5. «Новые лица и развязка», III). Идеи К. Бернара имели большое значение для теории экспериментального романа Золя (1840–1902). О К. Бернаре, Золя и Достоевском см.: Реизов Б. Г. Борьба литературных традиций в «Братьях Карамазовых» // Реизов Б. Г. Из истории европейских литератур. Л., 1970. С. 148–158.

(56) …де мыслибус non est disputandum. – Перефразировка известного латинского изречения; De gustibus non est disputandum (О вкусах не спорят).

(57) «Все, говорит, так теперь пишут, потому что такая уж среда».. Среды боятся. – См.: наст. изд. Т. 9, примеч. к с. 87.

(58) «В первый раз, говорит, руки мараю, стихи пишу, для обольщения, значит, для полезного дела. – Отголосок полемики Достоевского 1860-х годов с теорией утилитаризма в эстетике (Г. – бов и вопрос об искусстве // Время. 1861 № 2). См. об этом: Дороватовская-Любимова В. С. Достоевский и шестидесятники… С. 18.

(59) Уж какая ж эта ножка – Чтоб головка понимала. – Стихи Ракитина вызваны пародией «Обличительного поэта» (Д. Д. Минаева, 1835–1889) на стихотворение Пушкина о Петербурге («Город пышный, город бедный…»):

Я от ножек сам в угаре

И за них-то ноет грудь:

Ведь на наших тротуарах

Их легко себе свихнуть…

Стихи Ракитина являются ответом Достоевского на пародию Минаева, причем объектом насмешки здесь становятся сами «обличительные поэты». См. об этом: Дороватовская-Любимова В. С. Достоевский и шестидесятники… С. 17–18.

(60) Что же мне о смердящем этом псе говорить – Не хочу больше о смердящем, сыне Смердящей! – Выражения, употребленные здесь Митей, возможно, восходят к некоторым вариантам народного стиха о богатом и убогом Лазаре. Ср., например:

Ах ты смердин, смердин, смердящий ты сын,

Да как же ты смеешь к окну подходить?

Да как же ты смеешь братом называть? и т. д.

(Якушкин П. И. Русские песни. СПб., 1860. С.45).

(61) «Ты – о расширении гражданских прав человека хлопочи лучше али хоть о том, чтобы цена на говядину не возвысилась – Я ему на это – сам еще на говядину цену набьешь, коль под руку попадет, и наколотишь рубль на копейку». – По-видимому, ответ на критику речи Достоевского о Пушкине в газете «Молва», которая писала: «Если, вращаясь в атмосфере полицейского участка, мы можем помышлять об уничтожении «европейской тоски» и за обедом Московской думы примиряться с тем, что «наша земля нищая в экономическом отношении»; если мы помышляем теперь о том, какой «исход указать» Европе, а не о том, как бы нам самим избавиться от гнетущей тоски, как бы освободить и окрылить полную умственную работу, прекратить насильственное вторжение в сферу совести; если мы не заботимся по крайней мере о том, чтобы хотя цены на мясо не делали его малодоступным даже для среднего класса населения и четверть пшеницы не достигала 17 рублей, – то какого же добра ждать от оживления «добрых чувств», которым служила муза чествуемого поэта?» (Что же дальше? // Молва. 1880. 10 июня. № 161). См. выше, примеч. к с. 71.

(62) До конца отплатит, последний кодрант. Не хочу ее жертвы. – Кодрант – мелкая медная римская монета. Слова героя напоминают следующие стихи из Нагорной проповеди: «…если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой. Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу. Истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта» (Евангелие от Матфея, гл. 5, ст. 23–26). Евангельская параллель подчеркивает гордыню Катерины Ивановны, «надрыв» в той жертве, которую она собирается принести (и затем на суде приносит).

(63) …Цезаря не замарает! – Гай Юлий Цезарь (100-44 до н. э.) – древнеримский государственный деятель, полководец и писатель. Имя Цезаря здесь употреблено в значении: великий человек.

(64) …ведь убей они, то тогда всех прав дворянства лишатся, чинов и имущества, и в ссылку пойдут-с. – См. ниже, примеч. к с. 272.

(65) ….а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным… – Смердяков уже называл себя «слугой Личардой», но по отношению к Мите (см.: наст. изд. Т. 9. С. 303). Ирония сказанного заключается в том, что литературный прообраз Смердякова «любезный слуга Личарда» из Повести о Бове-Королевиче также одинаково «верно» служил и королю Гвидону, и его злой жене Милитрисе Кирбитовне, когда та задумала своего мужа убить.

(66) Подробности, главное подробности. – Как указывает А. Г. Достоевская, это «любимое выражение Федора Михайловича, если он был чем-либо заинтересован» (см.: Гроссман Л. П. Семинарий… С. 69).

(67) Частный дом – полицейский участок.

(68) Я не доктор, а между тем чувствую, что пришла минута, когда мне решительно необходимо объяснить хоть что-нибудь в свойстве болезни Ивана Федоровича… – Достоевский писал Н. А. Любимову 10 августа 1880 г. о том, что по поводу болезни и галлюцинаций Ивана «справлялся с мнением докторов (и не одного)». Уже после окончания романа в письме А. Ф. Благонравову от 19 декабря 1880 г. Достоевский высказал желание «разъяснить» кошмар и болезнь Ивана в «будущем «Дневнике»». По мнению В. Чижа, доктора медицины, «психиатр может читать эту главу как часть истории болезни, составленной умелой рукой» (Чиж В. Достоевский как психопатолог. М, 1885. С. 18).

(69) Это был какой-то господин или, лучше сказать, известного сорта русский джентльмен… – В сниженном изображении черта в «Братьях Карамазовых» можно видеть известную традицию, восходящую к «Ночи перед Рождеством» Гоголя (1832) и «Сказке для детей» Лермонтова (1842). См. об этом: Бем А. Л. «Фауст» в творчестве Достоевского // О Dostojevském: Sbornîk stati a materialù. Praha, 1972. S. 194–195.

(70) …в вере никакие доказательства не помогают, особенно материальные – Тот свет и материальные доказательства, ай-люли! – В статьях 1876 г. по поводу спиритизма Достоевский развивал подобные мысли от своего имени (см.: «Дневник писателя» за 1876 г., март, гл. 2, III; апрель, гл. 2, III).

(71) Фома поверил… – См.: наст. изд. Т. 9, примеч. к с. 31.

(72) Вот, например, спириты… я их очень люблю… – Достоевский присутствовал на спиритическом сеансе 14 февраля 1876 г. (см.: Гроссман Л. П. Жизнь и труды… С. 245) и несколько раз полемизировал со сторонниками спиритизма в «Дневнике писателя» (см.: «Дневник писателя» за 1876 г., январь, гл. 3, II; март, гл. 2, III; апрель, гл. 2, III). Записные тетради Достоевского 1875–1876, 1876–1877 гг. содержат многочисленные замечания на ту же тему. Ср.: Волгин И. Л., Рабинович В. Л. Достоевский и Менделеев: антиспиритический диалог // Вопросы философии. 1971. № 11. С. 103–115.

(73) Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto. – Перефразировка стиха из комедии Теренция (ок.185–159 до н. э.) «Самоистязатель» (поставлена в 163 г. до н. э.), акт I, сц. I, ст. 25: «Homo sum, humani nihil a me alienum puto» («Я человек, ничто человеческое мне не чуждо»).

(74) …иногда видит человек такие художественные сны, такуюсложную и реальную действительность – что, клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит… – Это психологическое явление давно привлекало внимание Достоевского. Рассуждение о снах, имеющих столь полное сходство с действительностью, что «их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев», писатель вводит в текст «Преступления и наказания».

(75) …в воде-то этой, яже бе над твердию… – Цитата из Библии: «И создал бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая стала над твердью. И стало так. И назвал бог твердь небом» (Бытие, гл. 1, ст. 7–8).

(76) …Гатцук внесет в календарь… – А. А. Гатцук (1832–1891) в 1870-1880-х годах издавал в Москве «Газету А. Гатцука. Политико-литературную, художественную и ремесленную» и «Крестный календарь» на предстоящий год с еженедельным иллюстрированным приложением.

(77) Ты – решительно ждешь от меня чего-то великого, а может быть, и прекрасного; см. также с. 153: …не требуй от меня «всего великого и прекрасного»… – Выражение, из «Разбойников» Фр. Шиллера (д. I, сц. I; см.: Шиллер. Драматические соч. в пер. рус. писателей. Т. 3. С. 6–7).

(78) Совсем, совсем я тебе скажу, исчез прежний доктор – я вам, скажет, только правую ноздрю могу вылечить, потому что левых ноздрей не лечу, это не моя специальность… – Вариация мотива из философской повести Вольтера «Задиг, или Судьба» (1748): «…нарыв, образовавшийся на раненом глазе, возбуждал серьезные опасения. Послали даже в Мемфис за великим врачом Гермесом, который приехал с многочисленной свитой. Он осмотрел больного, объявил, что тот потеряет глаз, и предсказал даже день и час этого злополучного события. «Будь это правый глаз, – сказал врач, – я бы его вылечил, но раны левого глаза неизлечимы». Весь Вавилон сожалел о судьбе Задига и удивлялся глубине познаний Гермеса. Два дня спустя нарыв прорвался сам собою, и Задиг совершенно выздоровел» (Вольтер. Задиг, или Судьба: Восточная повесть // Вольтер. Орлеанская девственница. Магомет. Философские повести. М., 1971. С. 329). В записной тетради Достоевского 1875–1876 гг. замечено: «Специализация доктор<ов>, так что не знаешь, кого позвать полечиться…» И далее: «Специальности врачей, специализировались, – один лечит нос, а другой переносицу. У одного всё от болезней матки» (XXIV, 72, 79).

(79) …мальц-экстракт – Солодовый экстракт, употребляемый в диетических целях.

(80) …«я ведь тоже разные водевильчики». – Слова Хлестакова из комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» (1836; д. 3, явл. 6).

(81) …надо, чтоб «осанна»-то эта переходила через горнило сомнений… – Эти слова Достоевский повторяет в записной тетради 1880–1881 гг., собираясь возражать одному из своих критиков: «Инквизитор и глава о детях. Ввиду этих глав вы бы могли отнестись ко мне хотя и научно, но не столь высокомерно по части философии, хотя философия и не моя специальность. И в Европе такой силы атеистических выражений нет и не было. Стало быть, не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла, как говорит у меня же, в том же романе, черт» (XXVI! 86).

(82) Je pense donc je suis – Афоризм, принадлежащий французскому философу Р. Декарту (1596–1650). В «Рассуждении о методе» (1637, ч. IV) эти слова служат одним из основных положений, на которых строится рационалистическая философия этого ученого.

(83) …у нас ведь тоже есть такое одно отделение… – Намек на III Отделение собственной его величества канцелярии – орган политического сыска и следствия, созданный Николаем I в 1826 г. и упраздненный в 1880 г. Достоевский познакомился с деятельностью III Отделения, будучи привлеченным по делу Петрашевского.

(84) …«всё отвергал, законы, совесть, веру»… – Слова Репетилова из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (18.24; д. 4, явл. 4).

(85) Это тоже от вас завелось, от «смягчения ваших нравов». – Вопрос о том, происходит ли постепенное «смягчение нравов» (словосочетание, в XIX в. уже ставшее штампом) в связи с прогрессом человечества, развитием наук, ремесел и искусства, чрезвычайно занимал французских просветителей XVIII в. В отличие от Руссо Вольтер отвечал на него положительно. К благам, которыми обладают современные нации (писал он, например, в «Рассуждении о древней и новой трагедии»), следует «причислить и процветание изящной словесности, благодаря которому мало-помалу смягчились жестокие и грубые нравы наших северных народов и мы можем ныне гордиться нашей цивилизованностью, нашими усладами и нашей славой» (Вольтер. Эстетика. М., 1974. С. 100).

(86) …пророка Ионы, будировавшего во чреве китове три дня и три ночи… – Согласно библейскому рассказу, пророк Иона по велению бога должен был отправиться в Ниневию и проповедовать там, убеждая людей не делать зла. Но Иона ослушался и, убегая «от лица господня», сел на корабль, отплывавший в другую страну. Когда корабль был в пути, на море поднялась буря, и только после того, как корабельщики бросили Иону в волны, «утихло море от ярости своей». Тогда по воле бога большой кит поглотил Иону, «и был Иона во чреве кита три дня и три ночи» (Книга пророка Ионы, гл. 2, ст.1).

(87) Как тысячи вещей припоминаются иногда бессознательно, даже когда казнить везут… – Отражение собственного опыта писателя, когда он привлеченный по делу Петрашевского, был приговорен к смертной казни (1849). Сходные мотивы звучат в «Преступлении и наказании» и романе «Идиот».

(88) …в «отцы пустынники и в жены непорочны» пожелаешь вступить. – Из стихотворения Пушкина «Отцы пустынники и жены непорочны…» (1836), являющегося поэтическим переложением молитвы Ефрема Сирина (IV в.).

(89) …как говорит актер Горбунов. – И. Ф. Горбунов (1831–1896) – актер, писатель, талантливый рассказчик-импровизатор. Его устные миниатюры пользовались неизменным успехом. Будучи лично знаком с И. Ф. Горбуновым, Достоевский участвовал вместе с ним в литературных чтениях (об одном из таких чтений 16 декабря 1879 г. вспоминает А. Г. Достоевская: Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 340) и встречался с ним по воскресеньям у А. С. Суворина осенью 1880 г. Достоевский высоко ценил художественный дар Горбунова. В черновых заметках к первой главе «Дневника писателя», январь, 1876 г. («Елка в клубе художников») Достоевский писал: «Он (Горбунов. – В. В.) замечательно талантливый артист и все это знают, но мне всегда казалось, что его хоть и ценят, как артиста, но всё еще мало ценят как литератора-художника. А он стоит того; у него в его сценах много чрезвычайно тонких и глубоких наблюдений над русской душой и над русским народом…». Как вспоминает А. И. Суворина, «особенно любил Ф. М. слушать роль генерала Дитятина и смеялся, как ребенок…» (см.: Достоевский в воспоминаниях А. И. Сувориной // Достоевский и его время / Под ред. В. Г. Базанова и Г. М. Фридлендера. Л., 1971. С.300). Во время Пушкинских праздников, 7 июня 1880 г. на обеде, данном Обществом любителей российской словесности, И. Ф. Горбунов выступил от имени своего героя, «генерала Дитятина», обиженного, что «чествуют какого-то Пушкина, человека штатского, небольшого чина, а он, генерал Дитятин, даже не приглашен» (Любимов Д. Н. Из воспоминаний // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 368).

(90) …потеряв нос, вы тем самым все же как бы остались с носом… – В основе этого каламбура лежат, по-видимому, стихи эпиграммы Пушкина (1821):

Лечись – иль быть тебе Панглосом

Ты жертва вредной красоты –

И то-то, братец, будешь с носом,

Когда без носа будешь ты.

О «носологической» традиции в русской литературе и на Западе см Виноградов В. В. Натуралистический гротеск: Сюжет и композиция повести Гоголя «Нос» // Виноградов В. В. Избранные труды. Поэтика русской литературы. М., 1976. С. 5–44.

(91) Что же до исповедальных этих иезуитских будочек, то это воистину, самое милое мое развлечение в грустные минуты жизни. – «В 1783 году, – пишет исследователь, – инквизицией был издан особый указ «в целях искоренения злоупотреблений, допускаемых духовенством против нравственности». Указ предусматривал, что «женщина может исповедоваться только в изолированной (от исповедника, – В. В.) исповедальне с отдельным входом, причем духовник должен сообщаться с ней только через решетку, устроенную так, чтобы неумышленно или намеренно духовник не мог коснуться ее ног, а равно она – его ног. Решетка должна быть такой, чтобы через нее нельзя было просунуть палец и тем паче руку». Если же дама совершает обряд в своей домовой церкви, где не имеется исповедальни, то «двери во время исповеди должны оставаться открытыми, и вход должен быть свободен для всех членов семьи и других лиц». Уж если предпринимались такие меры предосторожности, значит, были основания к тому, чтобы беспокоиться за судьбу женщин, приходивших на исповедь» (Емелях Л. И. Происхождение христианского культа. С. 139). Любовные плутни священников и монахов-исповедников – традиционный мотив средневековых фаблио и антиклерикальной новеллистики Возрождения и более позднего времени. В записной тетради Достоевского 1864 г. встречается заметка: «Католицизм (сила ада). Безбрачие. Отношение к женщине на исповеди. Эротическая болезнь. Есть тут некоторая тонкость, которая может быть постигнута только самым подпольным постоянным развратом (Marquis de Sade)» (XX, 191).

(92) Вот тебе еще один случай, совсем уж на днях – слышу, патер в дырочку ей назначает вечером свидание. – Случай, рассказанный здесь чертом, близок эпизоду исповеди из песни V «Войны богов» Парни (1753–1814). См.: Парни Э. Война богов: Поэма в десяти песнях с эпилогом. Л., 1970. С. 83–84. Ср. подобный эпизод в стихотворении «Капуцин» (с итальянского) В. Н.-Д. (В. И. Немировича-Данченко): Гражданин. 1873. № 33. С. 900.

(93) Ça lui fait tant de plaisir et à moi si peu de peine! – Острота восходит к эпиграмме на известную французскую актрису Ж.-К. Госсен (1711–1767):

Tendre Gaussin, quoi! si jeune et si belle,

Et votre coeur cède au premier aveu!

– Que voulez-vous, cela leur fait, dit-elle,

Tant de plaisir et me coûte si peu.

(Нежная Госсен, как! Так молода и так прекрасна, и ваше сердце уступило первому признанию! – Что же вы ходите, говорит она, это доставило ему такое удовольствие, а мне стоило так мало).

(94) …злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, «гремя и блистая», с опаленными крыльями… – Ср. апокрифическое «Сказание о Моисее»: «Смотри ж, жидовине, како ти обита въ ня богъ, не гремя, ни блистая, якоже в Синаи, но тихостию, обоживъ собою человечьство» (Памятники старинной русской литературы, издаваемые Гр. Кушелевым-Безбородко. Вып. 3. С. 48).

(95) Я вот думал – для шутки предстать в виде отставного действительного статского советника, служившего на Кавказе, со звездой Льва и Солнца на фраке. – Действительный статский советник– один из высших гражданских чинов в дореволюционной России; принадлежал по Табели о рангах к четвертому классу. Орден Льва и Солнца – персидский орден, которым иногда награждались русские чиновники на Кавказе. Ср. позднейший рассказ А. П. Чехова «Лев и солнце» (1887).

(96) …а не прицепил по крайней мере Полярную звезду али Сириуса. – Полярная звезда – шведский орден. Здесь – игра словами. Говоря о Полярной звезде, черт намекает на литературный альманах декабристов, издававшийся в 1824–1825 гг. К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым, и на «Полярную звезду» – литературный и общественно-политический сборник А. И. Герцена и Н. П. Огарева, выходивший в 1855–1862 и 1869 гг. за границей. Говоря о Сириусе, черт, по-видимому, намекает на Вольтера. Герой философской повести Вольтера «Микромегас» (1752) является «обитателем Сириуса». Смысл насмешки в том, что Иван напрасно предполагал в своем собеседнике некоего революционера и бунтовщика. На самом деле черт придерживается самых консервативных убеждений.

(97) Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро – любит истину и искренно желает добра. – Имеются в виду слова Мефистофеля в сцене 3 трагедии Гете «Фауст» (1773–1831), которые в переводе Н. А. Холодковского звучат так:

Частица силы я,

Желавшей вечно зла, творившей лишь благое.

(Гете. Собр. соч. в пер. рус. писателей. СПб., 1878. Т. 2. С. 44). Слова Мефистофеля, на которые указывает здесь черт, приведены Достоевским и в повести «Кроткая» («Дневник писателя» за 1876 г., ноябрь, гл.1). В записной тетради 1876–1877 гг. Достоевский замечает: «Какая разница между демоном и человеком? Мефистофель у Гете говорит на вопрос Фауста: «Кто он такой» – «Я часть той части целого, которая хочет зла, а творит добро». Увы! человек мог бы отвечать, говоря о себе совершенно обратно: «Я часть той части целого, которая вечно хочет, жаждет, алчет добра, а в результате его деяний – одно лишь злое».

(98) Я был при том, когда умершее на кресте Слово восходило в небо, неся на персях своих душу распятого одесную разбойника. – Слово здесь: Христос. По евангельскому преданию, он был распят между двумя разбойниками. Один из них, уже будучи на кресте, хулил Иисуса, другой же попросил: «…помяни меня, господи, когда приидешь в царствие твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со мною в раю» (Евангелие от Луки, гл. 23, ст. 42–43).

(99) …я слышал радостные взвизги херувимов – и громовый вопль восторга серафимов, от которого потряслось небо и все мироздание. – Когда Иисус «испустил дух» свой, «завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись; и гробы отверзлись» (Евангелие от Матфея, гл. 27, ст. 50–52; см. также: от Луки, (л. 23, ст.44–45; от Марка, гл. 15, ст. 38. Херувимы (др. – евр. Kerubim) и серафимы (др. – евр. Seraphim) – ангелы, занимающие высшее место в небесной иерархии. Объясняя названия этих ангелов, Псевдо-Дионисий Ареопагит говорит: «…наименование Серафимов <…> означает или пламенеющих, или горящих, а название Херувимов – обилие познания или излияния мудрости» (Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии. М., 1839. С. 25).

(100) Жить на шаромыжку – жить на чужой счет.

(101) …чтобы получить одного только праведного Иова, на котором меня так зло поддели во время оно! – См.: наст. изд. Т. 9, примеч. к с. 327.

(102) …эта «осанна»-то в небе – Затем сейчас этот саркастический тон à la Гейне… – По предположению В. Л. Комаровича, здесь, в частности, имеется в виду стихотворение Г. Гейне «Мир» (см.: наст. изд. Т.9, примеч. к с. 280; Комарович В. Достоевский и Гейне. С. 104).

(103) – Ну, а «Геологический-то переворот»? Помнишь? – Мысль о нравственном перевороте, подобном геологическим (ср. книгу Кювье о «геологических переворотах» – «Discours sur les révolutions de la surface du globe…» par M. le Baron G. Cuvier. Paris, 1825,– не раз упоминаемую Герценом в «Былом и думах»), могла быть, в частности, навеяна Ренаном, который писал: «Хотя наши принципы позитивной науки не мирятся с мечтами, проповедуемыми Иисусом, хотя мы знаем историю земли, знаем, что перевороты вроде тех, которые ожидались Иисусом, могут происходить лишь от геологических или астрономических причин и не имеют никакой связи с моральными благами, но чтобы быть справедливыми относительно великих реформаторов, не надо останавливаться на предрассудках, которые они могли разделять» (см.: Ренан Э. Жизнь Иисуса. 3-е изд. СПб., б. г. С. 47–48).

(104) …разрушить всё и начать с антропофагии. – См.: наст. изд. Т. 9. С. 647.

(105) Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. – Картина счастья людей на земле и без бога не раз представлялась сознанию героев Достоевского – Ставрогина в «Бесах», Версилова в «Подростке». По мнению В. Л. Комаровича, рассуждение Версилова и его вариант – «поэмка» Ивана «Геологический переворот» – восходят к стихотворению Г. Гейне «Мир» (см.: Комарович В. Достоевский и Гейне. С. 104). Ср. также: «Дневник писателя» за 1877 г., апрель, гл. 2 «Сон смешного человека».

(106) Но так как, ввиду закоренелой глупости человеческой… – Насмешка над рационалистическими теориями, согласно которым все несчастья людей заключаются в их непросвещенности и непонимании истинной выгоды. Развернутую полемику с теориями такого типа, в частности с Чернышевским («Что делать?»), Достоевский предложил в «Записках из подполья».

(107) …вспомнил Лютерову чернильницу! – Вождь Реформации в Германии Мартин Лютер (1483–1546) верил в существование дьявола. «По мнению его, дьявол вмешивается во все; он изменяет ход природы, причиняет болезни и несчастия; но всего более мутит души людей, вселяя в них сомнения, дурные мысли и уныние. Лютер рассказывал, что сам видел дьявола в виде свиньи, или блуждающих огней, что в Вартбурге ему чудилось, что дьявол грызет орехи и бросает скорлупу на его постель» (Лихачева Е. Европейские реформаторы. СПб., 1872. С. 94). Дьявол в галлюцинациях Лютера иногда выступал в качестве противника его учения и серьезного оппонента: «Не раз уже он хватал меня за глотку, но приходилось ему все-таки отпускать меня. Я-то уж по опыту знаю, каково иметь с ним дело. Он часто так донимал меня, что я уже не ведал, жив я или мертв. Бывало, доводил он меня до такого смятения, что я вопрошал себя, есть ли на свете бог, и совсем отчаивался в господе боге нашем» (Лютер. Застольные беседы // Легенда о докторе Фаусте, М.; Л., 1958. С. 21–22). Существует «позднее по своему происхождению апокрифическое сказание, будто дьявол явился искушать Лютера, когда он переводил Библию, скрываясь от преследования папистов в замке Вартбург в Тюрингии, и реформатор бросил в него чернильницей: темное пятно на штукатурке Лютеровой кельи долгое время считалось чернильным пятном и было по кусочкам выскоблено верующими, посещавшими это памятное место» (см.: Жирмунский В. Очерки по истории классической немецкой литературы. Л., 1972. С. 70). Как отметил В. Чиж, кошмар Ивана вообще «напоминает известную галлюцинацию Лютера (dialogus cum diabolo), с которою Достоевский был знаком» (Чиж В. Достоевский как психопатолог. С. 18).

(108) – Отопри же, отопри ему. На дворе метель, а он брат твой. Monsieur, sait-il le temps qu'il fait? C'est à ne pas mettre un chien dehors… – Ср. выписку Достоевского в тетради 1876–1877 гг.: «Baptiste, tout de suite ce mot à son adresse». «Tout de suite? Madame ignore peutêtre le temps qu'il fait, c'est à ne pas mettre un chien dehors». «Mais, Baptiste, vous n'êtes pas un chien»(«Батист, тотчас же передайте ему эту записку». – «Тотчас? Госпожа, быть может, не знает, какая стоит погода. Собаку на двор не выгонишь». – «Но, Батист, вы ведь не собака») (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т.24. С. 242).

(109) Он тебя испугался, тебя, голубя. Ты «чистый херувим». – В христианской символике голубь служит обозначением духа святого. Исчезновение черта с появлением Алеши здесь поставлено в связь с традиционным мотивом исчезновения нечистой силы от лица святости. «Чистый херувим» – возможно, цитата из «Демона» М. Ю. Лермонтова (1839):

Тех дней, когда в жилище света

Блистал он, чистый херувим…

(Ч. 1,1)

Достоевский вспоминает и цитирует «Демона» в «Ряде статей о русской литературе» (Время. 1861. Янв.). Возможно также, что образ восходит и к гимну «К Радости» Фр. Шиллера в переводе А. Н. Струговщикова. Здесь звучит призыв поднять чаши

В честь того, к кому взывает

Златокрылый серафим,

И кого стопу лобзает

Сердцем чистый херувим!

(см.: Струговщиков А. Стихотворения, заимствованные из Гете и Шиллера. Кн. 1. С. 46). Выше Митя уже цитировал в переводе того же Струговщикова стихотворение Гете.

(110) Который час? – Скоро двенадцать – это был не сон! – Согласно старинному поверью, полночь – время, когда исчезают призраки и прекращается действие волшебных чар.

(111) Раздень его и наверно отыщешь хвост, длинный, гладкий, как у датской собаки, в аршин длиной, бурый… – По народному поверью, нечистая сила может принимать любое обличье; чаще всего она является в образе собаки или кошки.

(112) …дело это получило всероссийскую огласку – потрясло всех и каждого – Приехали юристы, приехало даже несколько знатных лиц, а также и дамы. – По наблюдению Л. П. Гроссмана, при описании обстоятельств суда над Митей в ряде бытовых деталей Достоевский отталкивается от процесса Веры Засулич 31 марта 1878 г., на котором писатель присутствовал лично в качестве представителя печати. См. об этом: Гроссман Л. П. 1) Последний роман Достоевского. С. 23–24; 2) Достоевский и правительственные круги 1870-х годов. С.101–103. С точки зрения В. Л. Комаровича, описание суда над Митей, как и некоторые другие эпизоды книги «Судебная ошибка», навеяны аналогичными эпизодами романа Жорж Санд «Мопра» (1837). См. об этом: Komarowitsch W Dostojewskij und George Sand. S. 214–220.

(113) Гетера (греч. έταιρα – подруга, любовница) – в древней Греции образованная незамужняя женщина, ведущая свободный образ жизни. Позднее так именовались женщины легкого поведения.

(114) На средине залы – стоял столе «вещественными доказательствами» – и прочие многие предметы, которых и не упомню. – Над тем, что в качестве «вещественного доказательства» в судебных процессах 1870-х годов использовалось все, что угодно, нередко иронизировали в русской печати (см., например: Голос. 1878. 11 февр. № 42).

(115) …подмарать их нравственную репутацию, а стало быть, само собой подмарать и их показания. – Этот адвокатский прием как один из распространенных приемов защиты Достоевский отмечает у В. Д. Спасовича: «Дневник писателя» за 1876 г., февраль, гл. 2, III.

(116) …старший сын учили. – Григорий (а затем и прокурор) называет Ивана, а не Митю старшим сыном Федора Павловича Карамазова. О значении этой оговорки см.: Ветловская В. Е. Символика чисел в «Братьях Карамазовых». С. 142–144.

(117) Шалфей – растение, применяемое для лекарственных настоев.

(118) Можно и «райские двери отверзты» увидеть… – Неточная цитата из Апокалипсиса: «После сего я взглянул, и вот дверь отверста на небе…» (Откровение Иоанна, гл.4, ст.1).

(119) …господин Ракитин, которого брошюру – «Житие в базе почившего старца отца Зосимы», полную глубоких и религиозных мыслей, с превосходным и благочестивым посвящением преосвященному, я недавно прочел… – Этот эпизод из жизни «семинариста-карьериста» заимствован из биографии Г. 3. Елисеева, видного сотрудника «Искры» и «Современника», в молодые годы написавшего книги «История жизни первых насадителей и распространителей Казанской церкви святителей Гурия, Варсонофия и Германа» (Казань, 1847) и «Краткое сказание о чудотворных иконах Казанской, Семиозерской, Раифской и Мироносицкой пустыни» (М., 1849). Первая из этих книг была сопровождена благочестивым посвящением «Его высокопреосвященству высокороднейшему Владимиру, архиепископу Казанскому и Свияжскому». В конце 1870-х годов этот факт биографии Г. 3. Елисеева был использован правой печатью в целях компрометации писателя. См. об этом: Дороватовская-Любимова В. С. Достоевский и шестидесятники. С. 14–16.

(120) Оба последние фигурировали тоже и как просто свидетели, вызванные прокурором. – Как установлено В. Д. Раком, эта деталь процесса над Митей представляет собой юридическую ошибку; допущенную в свое время в процессе Корниловой. Согласно 693 ст. Устава уголовного судопроизводства 1864 г. Герценштубе и Варвинский не могли быть опрошены одновременно и в качестве свидетелей, и в качестве экспертов. Юридическая ошибка, по мнению исследователя, была использована писателем сознательно и в дальнейшем развитии сюжета, по-видимому, должна была сыграть свою роль. См.: Рак В. Д. Юридическая ошибка в романе «Братья Карамазовы» // Ф. М. Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1976. Т. 2. С. 154–159.

(121) …какой-то гернгутер или «моравский брат»… – Гернгутерство– религиозно-общественное движение, возникшее в XVIII в. в местечке Гернгуте в Саксонии и получившее распространение в XVIII–XIX вв. и в России. Учение гернгутеров имело в виду нравственное перевоспитание людей. Своими корнями оно восходило к учению «моравских братьев» – чешской религиозной секты, зародившейся в середине XV в. Учение «моравских братьев» первоначально заключалось в отрицании государства, сословности, имущественного неравенства и проповеди «непротивления злу», но постепенно оппозиционные моменты его сошли на нет, и проповедь примирения и непротивления в нем возобладала.

(122) …начались свидетели à décharge… – Французский юридический термин, обозначающий свидетелей, которых вызывает защита обвиняемого «для разгрузки», т. е. для ослабления обвинительных заключений.

(123) – Я, ваше превосходительство, как та крестьянская девка – «Захоцу – вскоцу, захоцу – не вскоцу». – Ср. фольклорные записи В. И. Даля: «Хоцу– вскоцу, не хоцу– не вскоцу (в старину невеста говорила: хочу – вскочу и, соглашаясь идти замуж, прыгала через положенный кругом пояс или в наставленную юбку)» (Даль В. И. Пословицы русского народа. М., 1957. С. 332; впервые вышли в свет в 1861–1862 гг.). Аналогичные мотивы встречаются в русских свадебных песнях.

(124) Есть у вас вода или нет, дайте напиться, Христа ради! – Символический мотив, В противоположность «хлебу», материальной силе мира, под водой здесь разумеется «живая вода» христианской истины и любви. См., например: Евангелие от Иоанна, гл. 4, ст. 10; гл. 7, ст. 37–38; Откровение Иоанна, гл. 21, ст. 6; гл. 22, ст. 1, 17.

(125) …завопил неистовым воплем. – Воплем бесноватого, одержимого злым духом (ср.: Деяния апостолов, гл. 8, ст. 6–7).

(126) …залы нового гласного суда, дарованного нам в настоящее царствование. – По судебной реформе 1864 г. в России был введен суд присяжных, который был открытым и гласным. Газеты и журналы 1860-1870-х годов помещали на своих страницах судебные отчеты и речи, произносившиеся в ходе более или менее заметных процессов.

(127) Вот там молодой блестящий офицер высшего общества – Зарезав обоих, уходит, подложив обоим мертвецам под головы подушки. – Имеется в виду дело об отставном прапорщике лейб-гвардии саперного батальона Карле Христофорове фон Ландсберге, обвинявшемся в убийстве надворного советника Власова и мещанки Семенидовой. Дело слушалось на заседании петербургского окружного суда 5 июля 1879 г. Дело Ландсберга подробно освещалось в «Голосе» (см.: Голос. 1879. 7-10 июля. № 185–189). Суд приговорил Ландсберга к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу в рудниках на 15 лет. Упоминание о преступлении Ландсберга см. в письме Достоевского Е. А. Штакеншнейдер от 15 июня 1879 г.

(128) …о, без малейших гамлетовских вопросов о том: «Что будет там?»… – Имеется в виду монолог Гамлета в трагедии Шекспира «Гамлет» (д. 3, сц.1), начинающийся словами: «Быть, иль не быть? вот в чем вопрос!»: (см.: Шекспир. Поли. собр. драматических произведений в пер. рус. писателей. Т. 2. С. 33–34). Мысль о пагубности «индифферентизма» к самым важным вопросам жизни и смерти в связи с явлениями самоубийства Достоевский развивал в «Дневнике писателя» за 1876 г. (декабрь, гл. III «Голословные утверждения»). В январском номере «Дневника писателя» за тот же 1876 г. (гл.1. I) Достоевский, говоря о современных русских самоубийцах, тоже вспоминает слова Гамлета в трагедии Шекспира.

(129) он между нами жил»… – Первая строка из стихотворения Пушкина, посвященного А. Мицкевичу (1834).

(130) Великий писатель предшествовавшей эпохи, в финале величайшего из произведений своих… – Имеется в виду финал поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души».

(131) …в картине этой семейки как бы мелькают некоторые общие основные элементы нашего современного интеллигентного общества… – Ср. со словами Достоевского из неоконченного чернового варианта письма к редактору «Русского вестника»: «Совокупите все эти 4 характера и вы получите, хоть уменьшенное в 1000-ю долю, изображение нашей современной действительности, нашей современной интеллигентной России. Вот почему столь важна для меня задача моя».

(132) …как солнце в малой капле вод»… – Цитата из оды Г. Р. Державина «Бог» (1784). Оду Державина Достоевский хорошо знал еще по семейным чтениям: «Из чисто литературно-беллетристических произведений, – писал А. М. Достоевский, – помню, читали Державина (в особенности оду «Бог»)» (Достоевский А. М. Воспоминания. С. 69). А. П. Милюков вспоминает, как однажды в кружке Дурова речь зашла о Державине, и кто-то неодобрительно отозвался о поэте, в ответ на это «Ф. М. Достоевский вскочил, как ужаленный, и закричал: «Как? да разве у Державина не было поэтических, вдохновенных порывов? Вот это разве не высокая поэзия?» И он прочел на память стихотворение «Властителям и судиям» с такою силою, с таким восторженным чувством, что всех увлек своей декламацией и без всяких комментарий поднял в общем мнении певца Фелицы» (Милюков А. П. Литературные встречи и знакомства. СПб… 1890. С. 179).

(133) Все нравственные правила старика – après moi le déluge. – Выражение, приписываемое Людовику XV (королю Франции с 1715 по 1774 г.) или маркизе де Помпадур (1720–1764). У Достоевского встречается впервые в «Зимних заметках о летних впечатлениях».

(134) …ищущий прилепиться, так сказать, к «народным началам», или к тому, что у нас называют этим мудреным словечком в иных теоретических углах мыслящей интеллигенции нашей. – И далее: В нем – выразилось то робкое отчаяние, с которым столь многие теперь в нашем бедном отечестве, убоясь цинизма и разврата его и ошибочно приписывая всё зло европейскому просвещению, бросаются, как говорят они, к «родной почве», так сказать, в материнские объятия родной земли… – Речь идет о теориях славянофильского толка, в том числе о почвенничестве, основные положения которого были сформулированы в журналах братьев Достоевских «Время» и «Эпоха» и легли в основу последнего публичного выступления писателя – речи о Пушкине. Слова прокурора – форма своеобразной автопародии Достоевского. Однако насмешка звучит только в этом узком контексте (в устах героя), в системе всего романа она снимается.

(135) …мы любители просвещения и Шиллера… – Шиллер здесь, как часто у Достоевского, – символ «высокого и прекрасного», нравственной красоты и благородства. См. об этом: Реизов Б. Г. Борьба литературных традиций в «Братьях Карамазовых». С. 139–158.

(136) …роковая тройка наша несется стремглав и, может, к погибели. – См. выше, примеч. к с. 206.

(137) …в английском парламенте уж один член вставал на прошлой неделе – чтобы нас образовать. – Ср.: «Дневник писателя» за 1876 г., сентябрь, гл. I, I.

(138) …«ударить по сердцам с неведомою силой». – Из стихотворения Пушкина «Ответ анониму» (1830):

И выстраданный стих, пронзительно-унылый,

Ударит по сердцам с неведомою силой.

(139) …если нас, например, обуяет некоторая, так сказать, художественная игра, потребность художественного творчества, так сказать, создания романа… И далее, с. 244: Психология подзывает на роман…; с.266: …нас упрекают, что мы насоздавали романов. А что же у защитника, как не роман на романе? – Этот мотив, вероятно, появился под влиянием аналогичных обвинений в судебной полемике между А. Ф. Кони и В. Д. Спасовичем (см.: Кони А. Ф. Приемы и задачи прокуратуры // Кони А. Ф. Собр. соч.: В 8 т. М., 1967. Т.4. С. 130).

(140) Недавно в Петербурге один молодой человек, почти мальчик, восемнадцати лет – Часов через пять он был арестован… – Имеется в виду дело восемнадцатилетнего крестьянина Зайцева, разбиравшееся 15 января 1879 г. в Петербургском окружном суде. Как сообщал «Голос» в разделе «Судебная хроника», «24-го ноября 1878 года, около трех часов пополудни, на Невском проспекте, в доме № 84, в меняльной лавке купца Лямина, приказчик его, мещанин Красильников, 17-ти лет, найден лежавшим на полу за выручкою, в луже крови, с тяжкими ранами <…> и со слабыми признаками жизни, причем у головы лежал новый средней величины окровавленный топор. Ящики выручки были вынуты и из них похищено более 1500 руб. кредитными билетами, разменною серебряною монетою и ценными бумагами» (Голос. 1879. 16 янв. № 16). О виновнике преступления, Зайцеве, газета писала: «Ему теперь 18 лет. Он невысокого роста, блондин, острижен по-немецки, без усов и бороды, и на вид кажется совершенным мальчиком, так что производит впечатление крайнего недоумения, как такой мальчик мог совершить подобное преступление» (Голос. 1879. 17 янв. № 17). Зайцев был признан виновным в умышленном убийстве с корыстною целью, но заслуживающим снисхождения. Суд приговорил обвиняемого к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжные работы в рудниках на 8 лет. О деле Зайцева см.: Голос. 1879. 16 и 17 янв. № 16 и 17.

(141) Да уж не в подвалах ли Удольфского замка, господа? – «Тайны Удольфского замка» (1794) – популярный в России в первой половине XIX в. роман английской писательницы А. Радклиф. В письме Я. П. Полонскому от 31 июля 1861 г. Достоевский говорит о том, что произведения этой писательницы еще в детстве произвели на него глубокое впечатление. Об этом же Достоевский вспоминал и в «Зимних заметках о летних впечатлениях». Об отношении Достоевского к «готическому» («черному») роману и произведениям А. Радклиф см.: Гроссман Л. 1) Поэтика Достоевского. М., 1925. С. 21–35; 2) Достоевский-художник. С. 372.

(142) …вам дана необъятная власть, власть вязать и решить. – Ср.: Евангелие от Матфея, гл. 18, ст. 18; гл. 16. ст. 19.

(143) Прелюбодей мысли – Об этом выражении см.: Рак В. Д. Дополнения к комментарию «Полного собрания сочинений» Ф. М. Достоевского // Ф. М. Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1980. Т. 4. С. 184–188.

(144) «Аз есмь пастырь добрый, пастырь добрый полагает душу свою за овцы, да ни одна не погибнет…» – Ср.: Евангелие от Иоанна, гл. 10, ст. 11, 14–15.

(145) «Отцы, не огорчайте детей своих», – пишет из пламенеющего любовью сердца своего апостол. – Неточная цитата из Послания апостола Павла: «Отцы, не раздражайте детей ваших, дабы они не унывали» (Послание к колосеянам, гл.3, ст.21). Защитник сознательно опускает слова, непосредственно предшествующие приведенным: «Дети, будьте послушны родителям (вашим) во всем, ибо это благоугодно господу» (Там же, ст. 20; ср. также: Послание к ефесянам, гл. 6, ст. 1–4). Это дает ему возможность придать цитате нужный смысл.

(146) …как человек и гражданин взываю – vivos voco! – Vivos voco! – Первые слова эпиграфа Фр. Шиллера к «Песни о колоколе» (1799): «Vivos voco. Mortuos plango. Fulgura frango» («Зову живых. Оплакиваю мертвых. Сокрушаю молнии») (см.: Шиллер. Поли. собр. соч. в пер. рус. писателей. Т. 1. С. 87). Слова «Vivos voco!» были лозунгом «Колокола» (1857–1867), газеты А. И. Герцена и Н. П. Огарева.

(147) «В ню же меру мерите, возмерится и вам» – это не я уже говорю, это Евангелие предписывает: мерить в ту меру, в которую и вам меряют. – Смысл евангельского текста в толковании защитника искажен.

(148) Будем смелы – будем дерзки даже, мы даже обязаны быть таковыми – и не бояться иных слов и идей, подобно московским купчихам, боящимся «металла» и «жупела». – Жупел – библейское слово, означающее горящую серу или смолу. Имеется в виду д. 2, явл. 2 драмы А. Н. Островского «Тяжелые дни» (1863) (см.: Островский А. Н. Собр. соч. СПб., 1874. Т. 3. С. 352–353; это издание имелось в библиотеке Достоевского, см.: Гроссман Л. П. Семинарий… С. 27). Слова защитника о «металле» и «жупеле» – пародия Достоевского на Е. Л. Маркова (1835–1903), либерального писателя и критика, выступавшего против Достоевского и его романа «Братья Карамазовы» в своих критических обозрениях. В одном из них он приветствовал светлые «бюргерские идеалы» и «буржуазность» одного из западных романистов в противоположность мрачному взгляду на мир Достоевского. «Если действительно все, писал Марков, – что не умещается в этой теории отрицания и отчаяния, есть «буржуазность», то мы с гордостью поднимаем знамя подобной «буржуазности». Мы не боимся слов, хотя ими и в наше время, и в литературных сферах, любят стращать наивных, точно мы замоскворецкие купчихи из комедий Островского, которые вздрагивают при одном звуке «жупел» или «металла звон». Право, этот прием несколько напоминает зверообразные маски дикарей, которыми те, за неимением действительных условий силы, стараются, еще без боя, одним впечатлением фантазии, запугивать своих противников. Но эти средства дикаря действуют только на дикарей. Пора бы убедиться в этом» (Марков Е. Критические беседы. «Буржуазные идеалы» // Рус. речь. 1879. № 6. С. 238). Достоевский собирался ответить Маркову так же, как и другим критикам, по окончании «Братьев Карамазовых» (см. письмо Достоевского Е. А. Штакеншнейдер от 15 июня 1879 г.), но, не дожидаясь конца печатания, ответил на его упреки уже в самом романе. Непосредственно о Маркове Достоевский сказал в том же письме к Е. А. Штакеншнейдер: «…Евг. Марков есть старое ситцевое платье, уже несколько раз вымытое и давно полинявшее <…> Прибавьте к тому, что Евг. Марков сам в нынешнем году печатает роман с особой претензией опровергнуть пессимистов и отыскать в нашем обществе здоровых людей и здоровое счастье. Ну и пусть его. Уж один замысел показывает дурака. Значит ничего не понимать в нашем обществе, коли так говорить» (XXX, кн.1, 73). Отрицательного мнения об этом критике Достоевский не переменил (см. письмо К. П. Победоносцеву от 13 сентября 1879 г.). Выражение «металл и жупел» московских купчих» Достоевский использовал еще раз в «Дневнике писателя» за 1881 г. (январь, гл. 2. III).

(149) «Он родил тебя, и ты кровь его, а потому ты и должен любить его» – считать отца своего за чужого себе и даже врагом своим. – В связи с делом Кронеберга» и полемикой с защитником Кронеберга B. Д. Спасовичем Достоевский, готовя февральский номер «Дневника писателя» за 1876 г., в записной тетради заметил: ««Я тебя родил». – Ответ Франца Мора. Рассуждение этого развратного человека я считаю правильным. А не знаете, так справьтесь. Шиллер ведь так давно писал, да и драма так давно не дается на сцене» (XXIV, 136). В «Братьях Карамазовых» рассуждение Франца Моора передано Фетюковичу и дано писателем в неодобрительном контексте. Ср.: «Разбойники», д. 1, сц. 1; д. 4, сц. 2 (Шиллер. Драматические соч. в пер. рус. писателей. Т. 3. С. 15, 115–116).

(150) «Гони природу в дверь, она влетит в окно…» – Цитата из басни Ж. Лафонтена «Кошка, превращенная в женщину», в вольном переводе H. M. Карамзина, который включил эти два стиха в свой очерк «Чувствительный и холодный. Два характера» (1803):

Мы вечно то, чем нам быть в свете суждено.

Гони природу в дверь: она влетит в окно!

(Карамзин Н. М. Избр. соч.: В 2 т. Т. 1. М.-Л., 1964. С. 741). Защитник здесь именует естественными такие чувства и рассуждения, которые, по мнению автора романа, глубоко порочны и ненормальны.

(151) Лучше отпустить десять виновных, чем наказать одного невинного – слышите ли, слышите ли вы этот величавый голос из прошлого столетия нашей славной истории? – Несколько измененные слова Петра I из его Воинского устава (1716) «Краткое изображение процессов или судебных тяжеб», ч. 2, гл. 5, ст. 9: «Но понеже к свидетельствованию явные и довольные требуются доказы, того ради судье надлежит в смертных делах пристойным наказанием его наказать опасаться… понеже лучше есть 10 винных освободить, нежели одного невинного к смерти приговорить» (см.: Полн. собр. законов Российской империи с 1649 года. СПб., 1830. Т. 5. С. 403). Слова Петра I повторены и в «Своде законов Российской империи…» СПб., 1876. Т. 15, ч. 2: «…лучше освободить от наказания десять виновных, нежели приговорить невинного» (Законы о судопроизводстве по делам о преступлениях и проступках, разд. 3, гл. 3, ст. 346). В одной из статей «Гражданина», редактируемого Достоевским, слова Петра I были приписаны Екатерине II (см.:Гражданин. 1873. № 50. C. 1355, 1356). Ср. слова В. Д. Спасовича в одной из его речей: «Я мог бы заключить мою речь разными пошлостями, вроде той, что лучше оправдать десять виновных, нежели осудить одного невинного. Однако положение мое как защитника графа Моркова вовсе не столь отчаянное, чтобы прибегать к подобным избитым приемам» (Спасович В. Д. Собр… соч. 2-е изд. СПб., 1913. Т. 5. С. 66).

(152) Слабоумный идиот Смердяков, преображенный в какого-то байроновского героя, мстящего обществу за свою незаконнорожденность, – разве это не поэма в байроновском вкусе? – Возможно, в этих словах содержится не только указание на традиционное представление о байроновском герое-мстителе, но и более прямой намек на поэму Байрона «Паризина» (1816). Ее герой, незаконнорожденный Уго, будучи привлечен к суду, не признает себя виновным и истинным виновником своего преступления называет отца, который обесчестил его мать.

(153) …по мере надобности, все по размеру надобности! – Достоевский вкладывает в уста прокурора слова, ранее сказанные им самим об адвокатах (см.: «Дневник писателя» за 1876 г., февраль, гл. 2, VI): «Мне всё представляется какая-то юная школа изворотливости ума и засушения сердца, школа извращения всякого здорового чувства по мере надобности, школа всевозможных посягновений, бесстрашных и безнаказанных, постоянная и неустанная, по мере спроса и требования, и возведенная в какой-то принцип, а с нашей непривычки и в какую-то доблесть, которой все аплодируют». Достоевский писал это в связи с делом С. Л. Кронеберга и защитой В. Д. Спасовича (см.: XXII, 73).

(154) …защитник удостаивает назвать лишь «распятым человеколюбцем»… – То есть рассматривает Христа как человека и не признает божественной его природы.

(155) в противоположность всей православной России, взывающей к нему: «Ты бо еси бог наш!»… – Слова многих молитв, обращенных к Христу.

(156) …ведь оправдали же у нас великим постом актрису, которая законной жене своего любовника горло перерезала. – Имеется в виду дело А. В. Каировой. Достоевский дал подробный анализ этого процесса в майском номере «Дневника писателя» за 1876 г. (гл. I). Речь защитника Каировой, адвоката Е. И. Утина, вызвала ряд неодобрительных замечаний будущего автора «Братьев Карамазовых»: соглашаясь с оправдательным решением присяжных, Достоевский упрекнул адвоката за намерение снять с подсудимой всякую вину и «почти похвалить преступление» (XXIII, 8).

(157) – Двадцать лет рудников понюхает. – Митя Карамазов в романе осужден на двадцать лет каторжной работы. По предположению Б. Г. Реизова, Достоевский избрал этот срок потому, что к двадцати годам был приговорен прототип Мити, прапорщик Ильинский, как и Митя осужденный по ложному обвинению в отцеубийстве. Достоевскому запомнился этот срок, и он не стал наводить дополнительных справок. На самом деле Митя, который обвинялся в убийстве отца и был признан виновным по всем пунктам; должен быть приговорен по действовавшим в то время законам Российской империи к пожизненной каторге. Каторга на срок была бы лишь в том случае, если бы выяснились по ходу дела и были учтены судом смягчающие обстоятельства. закон 1845 г. о наказаниях отцеубийц гласит: «За умышленное убийство отца или матери виновные подвергаются лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу в рудники без срока. По прибытии их в место каторжной работы они ни в коем случае и ни по каким причинам не переводятся в отряд исправляющихся, увольняются от работы не иначе, как за совершенною к оным от дряхлости неспособностью, и даже тогда не освобождаются от содержания в остроге» (Реизов Б. Г. К истории замысла «Братьев Карамазовых». С. 135).

(158) Не всем бремена тяжкие, для иных они невозможны… – Ср. слова Христа о книжниках и фарисеях: «…связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плеча людям…» (Евангелие от Матфея, гл. 23, ст. 4; от Луки, гл. II, ст. 46).

(159) …в тот край, к последним могиканам. – «Последний из могикан» (1826) – роман американского писателя Ф. Купера (1789 1851) В библиотеке Достоевского было собрание сочинений Купера на фран цузском языке (см.: Гроссман Л. П. Семинарий… С. 32).

(160) Всех их собралось человек двенадцать… – Намек на двенадцать апостолов.

(161) …я желал бы умереть за всё человечество, а что до позора, то всё равно: да погибнут наши имена. – Коля цитирует слова французского политического деятеля, известного оратора, жирондиста Верньо 1753–1793), произнесенные им на одном из заседаний Конвента (1792): «Пусть погибнут наши имена, лишь бы общее дело было спасено!» Эти же слова сочувственно повторяет И. С. Тургенев в очерке «По поводу «Отцов и детей»» (1869) из цикла «Литературные и житейские воспоминания» (см.: Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч. М. 1983. Т. 11. С. 93).

(162) …у камня похороню… – См. выше, примеч. к с. 58–59

(163) После Апостола он вдруг шепнул стоявшему подле его Алеше, что Апостола не так прочитали… – Апостол (греч. apuotolou – посланец) – здесь: название одной из книг Нового завета, включающей Деяния апостолов, апостольские Послания и Откровение Иоанна.

(164) Херувимская – название одного из церковных песнопений.

(165) Голубчики мои… – Голубь в христианской символике означал не только духа святого, но и апостола.

(166) …неужели и взаправду религия говорит, что мы все встанем из мертвых, и оживем, и увидим опять друг друга… – Ср.: одиннадцатый и двенадцатый догматы Символа веры: «Чаю воскресения мертвых. И жизни будущего века». Ср. также письмо Н. П. Петерсону от 24 марта 1878 г.: «я и Соловьев (имеется в виду Вл. С. Соловьев. – В. В.), по крайней мере, – пишет здесь Достоевский, – верим в воскресение реальное, буквальное, личное, и в то, что оно сбудется на земле» (XXX, кн. 1 14–15).

 

Вступительное слово *

Главу «Великий инквизитор» на литературном утре в пользу студентов С.-Петербургского университета 30 декабря 1879 г. Достоевский прочитал по печатному оттиску из «Русского вестника» (ч. 2, кн. 5. гл. 5) На тексте, предназначенном для чтения, писатель сделал ряд помет. Кроме того, вместо строк: «Пленник уходит.

– А старик?

– Поцелуй горит на его сердце, но старик в прежней идее» – Достоевский вписал: «Пленник уходит, и хоть поцелуй горит на сердце несчастного старика, но он гордо остается в прежнем своем убеждении» (XIV, 389). Присутствовавшая на литературном утре А. Г. Достоевская сообщает, что «чтение имело необыкновенный успех, и публика много раз заставляла автора выйти на ее аплодисменты».[49] 21 марта 1880 г. вспоминая об этом событии, Достоевский писал В. П. Гаевскому: «Сам попечитель присутствовал на чтении. Но после чтения он мне объявил, что, судя по произведенному впечатлению, он впредь мне его запрещает читать. Таким образом, «Инквизитора» безусловно нельзя теперь читать» (XXX, кн. 1, 145).

 

Новые идеи романов, драм, повестей *

Еще на каторге Достоевский задумал большой роман, «с страстным элементом», («мое главное произведение», как выражается о нем Достоевский в письме к А. Н. Майкову от 18 января 1856 г.): «Я создал <…> в голове большую окончательную мою повесть. Я боялся чтобы 1-ая любовь к моему созданию не простыла, когда минут годы и когда настал бы час исполнения, – любовь, без которой и писать нельзя. Но я ошибся; характер, созданный мною и который есть основание всей повести, потребовал нескольких лет развития, и я уверен, я бы испортил все, если б принялся сгоряча, неприготовленный» (XXVIII, кн.1, 209).

Из цитированного письма к Майкову можно сделать вывод, что большой роман автор скорее всего еще не писал, а только обдумывал. Из другого, позднейшего, письма – к Е. И. Якушкину от 1 июня 1857 г. – можно получить некоторое представление и о том, каким виделся Достоевскому его будущий большой роман: «Объясню Вам, что именно я пишу, хотя, конечно, не буду рассказывать Вам содержанье. Это длинный роман, приключенья одного лица, имеющие между собой цельную, общую связь, а между тем состоящие из совершенно отдельных друг от друга и законченных само по себе эпизодов. Каждый эпизод составляет часть. Так что я, н(а)прим(ер), очень могу помещать по эпизоду, и это составит отдельное приключенье или повесть. Разумеется, мне бы желалось поместить все по порядку. Скажу вам еще, что роман состоит из 3-х книг каждая листов в 20 печатных, и из нескольких частей. Написана только 1-ая книга в 5 частях. Остальные две книги напишутся не теперь, а когда-нибудь, ибо, во 1-х, они составляют хотя продолжение приключений того же лица, но в другом виде и характере и несколько лет спустя. 1-я же книга есть сама по себе полный и совершенно отдельный роман в 5 частях. Вся она написана, но еще не отделана, и потому я примусь теперь отделывать ее по частям и по частям буду доставлять Вам» (там же, 281)

Замысел романа, который охватил бы несколько эпох жизни «одного лица», не был Достоевским осуществлен, хотя возникал у него неоднократно и позднее. Как роман о нескольких эпохах жизни одного героя было задумано «Житие великого грешника»; за «Братьями Карамазовыми» должно было последовать их продолжение, где главным героем стал бы младший брат – Алеша.

О том, что писание романа скорее всего остановилось на первоначальной стадии обдумывания и планировки, видно из переписки с M. M. Достоевским. Последний стал требовать от брата в конце 1857 г. присылки «готовой», как он полагал, первой части романа, и Ф. М. Достоевскому, чтобы оправдать свой отказ, пришлось пуститься в длинные объяснения, так как дальше первоначальных набросков работа над «главным произведением» к этому времени не продвинулась: «Что же касается до моего романа, – писал он 3 ноября 1857 г., – то со мной и с ним случилась история неприятная, и вот отчего: я положил и поклялся, что теперь ничего необдуманного, ничего незрелого, ничего на срок (как прежде) из-за денег не напечатаю, что художественным произведением шутить нельзя, что надобно работать честно и что если я напишу дурно, что, вероятно, и случится много раз, то потому, что талантишка нет, а не от небрежности и легкомыслия. Вот почему, видя, что мой роман принимает размеры огромные, что сложился он превосходно, а надобно, непременно надобно (для денег) кончать его скоро, – я призадумался. Ничего нет грустнее этого раздумья во время работы. Охота, воля, энергия – все гаснет. Я увидел себя в необходимости испортить мысль, которую три года обдумывал, к которой собрал бездну материалов (с которыми даже и не справлюсь – так их много) и которую уже отчасти исполнил, записав бездну отдельных сцен и глав. Более половины работы было готово вчерне. Но я видел, что я не кончу и половины к тому сроку, когда мне деньги будут нужны дозарезу. Я было думал (и уверил себя), что можно писать и печатать по частям, ибо каждая часть имела вид отдельности, но сомнение все более меня мучило. Я давно положил за правило, что если закрадывается сомнение, то бросать работу <…> Но жаль было бросать» (там же, 288–289).

Иначе, чем в письме к брату, Достоевский рисует историю работы над романом и степень его готовности в письме М. Н. Каткову от 11 января 1858 г.: «Роман мой я задумал на досуге, во время пребывания моего в г. Омске. Выехав из Омска года три назад, я мог иметь бумагу и перо и тотчас же принялся за работу. Но работой я не торопился; мне приятнее было обдумывать все, до последних подробностей, составлять и соразмерять части, записывать целиком отдельные сцены и главное – собирать материалы. В три года такой работы я не охладел к ней, а напротив, пристрастился. Обстоятельства к тому же были такие, что систематически, усидчиво заниматься я решительно не мог. Но в мае м(есяц)е прошлого года я сел работать начисто. Начерно почти вся 1-я книга и часть 2-й были уже написаны. Несмотря на то, я до сих пор не успел еще кончить даже 1-ю книгу; но, впрочем, работа идет беспрерывно. Роман мой разделяется на три книги, но каждая книга (хотя и может делиться на части, но я отмечаю только главы) <…> есть сама по себе вещь совершенно отдельная» (там же, 295).

Однако письмо издателю «Русского вестника» писалось с особой целью. Предлагая ему роман для печатания в журнале и желая получить за него аванс, в котором он в это время крайне нуждался, автор хотел убедить Каткова, что работа над романом (или, по крайней мере, его первой книгой) близка к окончательной стадии и что рукопись вскоре может быть отослана в редакцию. В действительности, как мы знаем из письма к брату от 3 ноября 1857 г., роман в это время уже был отложен в сторону.

О причинах, заставивших его приостановить работу над большим романом и сосредоточиться на повестях, Достоевский писал позднее (18 января 1858 г.) брату, M. M. Достоевскому: «Роман мой (большой) я оставляю до времени. Не могу кончать на срок! Он только бы измучил меня. Он уж и так меня измучил. Оставляю его до того времени, когда будет спокойствие в моей жизни и оседлость. Этот роман мне так дорог, так сросся со мною, что я ни за что не брошу его окончательно. Напротив, намерен из него сделать мой chef-d'oeuvre. Слишком хороша идея и слишком много он мне стоил, чтобы бросить его совсем» (там же, 299).

Откладывая работу над романом, Достоевский не хотел окончательно расстаться со столь дорогим ему замыслом. Еще 8 февраля 1858 г. он писал Якушкину, что надеется «крепко» заняться им в конце года (там же, 303). Но весной 1858 г. в письмах к M. M. Достоевскому возобновление работы над романом связывается уже с возвращением в европейскую Россию: «Роман же я отложил писать до возвращения в Россию. Это я сделал по необходимости. В нем идея довольно счастливая, характер новый, еще нигде не являвшийся. Но так как этот характер, вероятно, теперь в России в большом ходу, в действительной жизни, особенно теперь, судя по движению и идеям, которыми все полны, то я уверен, что я обогачу мой роман новыми наблюдениями, возвратясь в Россию» (там же, 311). Через год, 9 мая 1859 г., Достоевский снова пишет брату, что на роман ему нужно полтора года и хотя бы скромная обеспеченность (там же, 325).

Во время свидания в Твери в конце августа 1859 г. Федор Михайлович изложил брату, как это видно из письма к нему от 9 октября, изустно то, о чем ранее сообщал ему в письмах. Вернувшись в Петербург, Михаил Михайлович высказал в письме от 21 сентября 1859 г. свои соображения о том, как следует вести работу над романом: «Вот ты теперь и колеблешься между двумя романами, и я боюсь, что много времени погибнет в этом колебании. Зачем ты мне рассказывал сюжет? Майков раз как-то давно-давно сказал мне, что тебе стоит только рассказать сюжет, чтобы не написать его. Милейший мой, я, может быть, ошибаюсь, но твои два большие романа будут нечто вроде «Lehrjahre und Wanderungen[50] Вильгельма Мейстера». Пусть же они и пишутся, как писался «Вильгельм Мейстер», отрывками, исподволь, годами. Тогда они и выйдут так же хороши, как и два Гетевы романа <…> Мне бы очень хотелось, чтоб в Твери ты написал что-нибудь хорошее, из ряду вон».[51]

О том, что к моменту встречи с братом задуманный Достоевским большой роман существовал лишь в воображении автора, можно заключить из более позднего письма M. M. Достоевского от 26 октября 1859 г., в котором он пишет о своем разговоре с Краевским по поводу того, над чем в данное время работает Ф. М. Достоевский: «Краевский в субботу сильно интересовался тем, пишешь ли ты теперь и что? Я сказал о «М(ертвом) доме» и о романе. О последнем я сказал, что ты уже давно его пишешь и что, судя по отрывкам, которые ты мне читал, это будет вещь из ряду вон». Однако постскриптум M. M. Достоевского к тому же письму свидетельствует, что он сознательно, в интересах брата, мистифицировал Краевского, так как никаких «отрывков» в действительности еще не существовало: «P.S. Ты, кажется, еще ни за что не принимался» (там же, 257). Несколько раньше, 9 октября 1859 г., в ответ на настояния брата, убеждавшего его приняться за роман, Ф. М. Достоевский написал, что «роман тот уже уничтожен» (XXVIII, кн.1, 348).

Желание выступить в литературе с новым большим произведением, значительным по содержанию и новизне идей, не оставляет, однако, Достоевского. В цитированном выше письме, где говорится об уничтожении большого романа, писатель излагает два новых замысла, из которых один в какой-то мере предвосхищает проблематику и принципы художественной разработки, примененные через несколько лет в «Записках из подполья»: «В декабре я начну роман (но не тот – м<олодой> человек, которого высекли и который попал в Сибирь). Нет. Не помнишь ли, я тебе говорил про одну «Исповедь» – роман, который я хотел писать после всех, говоря, что еще самому надо пережить. На днях я совершенно решил писать его немедля. Он соединился с тем романом (страстн<ый> элемент), о котором я тебе рассказывал. Это будет, во 1-х, эффектно, страстно, а во 2-х, все сердце мое с кровью положится в этот роман. Я задумал его на каторге, лежа на парах, в тяжелую минуту грусти и саморазложения. Он естественно разделится романа на 3 (разные эпохи жизни), каждый роман листов печатных 12. В марте или в апреле, в каком-нибудь журнале, я напечатаю 1-й роман. Эффект будет сильнее «Бедных людей» (куда!) и «Неточки Незвановой». Я ручаюсь <…> «Исповедь» окончательно утвердит мое имя» (там же, 351). Очевидно, наиболее привлекательной литературной формой Достоевскому теперь снова представлялась та, которую он уже разрабатывал в 1840-х годах, форма романа-исповеди с повествованием от первого лица. Ею Достоевский воспользовался в романе «Неточка Незванова», где каждая часть изображает одну из эпох жизни героини. Подобное деление романа Достоевскому могла подсказать и трилогия Л. Н. Толстого «Детство», «Отрочество», «Юность», к этому времени уже полностью напечатанная.

Еще один из литературных замыслов Достоевского 1850-х годов явился непосредственным отражением семипалатинского периода. Об этом замысле не раз упоминает в своих письмах к Достоевскому Александр Егорович Врангель (род. 1833), в 1854–1855 гг. – областной прокурор в Семипалатинске. Юрист по образованию А. Е. Врангель по окончании лицея и службы в министерстве юстиции просил о назначении в Сибирь, и в 1854 г. был назначен прокурором во вновь созданную Семипалатинскую область. К Достоевскому Врангель питал глубокое уважение и искреннее сочувствие; очевидец казни петрашевцев, он по приезде в Семипалатинск (ноябрь 1854 г.) сразу познакомился с Достоевским, расположил его к себе и был некоторое время самым близким к нему человеком, а по возвращении в Петербург деятельнейшим образом хлопотал за ссыльного писателя.[52]

Несмотря на разницу лет, между Достоевским и Врангелем в Семипалатинске установились искренние дружеские отношения. Уехав в Петербург, Врангель писал Достоевскому 25 октября 1859 г.: «С нетерпением жду появления Вашего романа. Помнится, хотели Вы еще в Семипалатинске описать наши сибирские мучения и выставить мне напоказ мой характер».[53] И позднее Врангель настойчиво спрашивал Достоевского о судьбе этого, ему хорошо известного замысла: «Жду с нетерпением появления Вашего романа, не узнаю ли в нем знакомые личности, помните, как в Сибири Вы собирались все описать, и себя, и X., и меня – да, жду наших портретов» (письмо от 9 ноября 1859 г. – там же). В письме к А. Н. Майкову от 18 января 1856 г. Достоевский очертил характер Врангеля, высказав свое доброжелательное к нему отношение: «Письмо это доставит вам Александр Егорович, барон Врангель, человек очень молодой, с прекрасными качествами души и сердца, приехавший в Сибирь прямо из лицея с великодушной мечтой узнать край, быть полезным и т. д. Он служил в Семипалатинске; мы с ним сошлись, и я полюбил его очень <…> дам вам два слова о его характере: чрезвычайно много доброты, никаких особенных убеждений, благородное сердце, есть ум, – но сердце слабое, нежное, хотя наружность с 1-го взгляда имеет некоторый вид недоступности <…> Круг полуаристократический, или на 3/4 аристократический, баронский, в котором он вырос, мне не совсем нравится, да и ему тоже, ибо он с превосходными качествами, но многое заметно из старого влияния <…>. Добра он мне сделал множество. Но я его люблю и не за одно добро, мне сделанное. В заключение: он немного мнителен, очень впечатлителен, иногда скрытен и несколько неровен в расположении духа <…>. Но, повторяю вам, я его очень люблю» (XXVIII, кн.1, 207).

Врангель должен был явиться, по-видимому, прототипом героя задуманного Достоевским романа, а основой сюжета – стать две одновременно развивавшиеся любовные истории: Достоевского и М. Д. Исаевой, и очень напряженные, мучительные для Врангеля отношения с той женщиной, которую он и Достоевский в своей переписке, боясь огласки и компрометации ее, называют «X». А. С. Долининым было высказано предположение, по-видимому, справедливое, что «X» – это Екатерина Иосифовна Гернгросс, жена главного начальника Алтайского округа генерала А. Р. Гернгросса.[54] В позднейших воспоминаниях Врангель бегло говорит о своем семипалатинском романе: «…героиня моя была на пятнадцать лет старше меня, имела шесть человек детей, что, впрочем, не мешало ей пускать пыль в глаза выписываемыми ею парижскими туалетами и из поклонников своих вить веревки».[55] В письмах к своему молодому другу Достоевский дает подробную характеристику возлюбленной Врангеля, с которой он познакомился в Барнауле: «…Вы думали искать в ней постоянства, верности и всего того, что есть в правильной и полной любви. А мне кажется, что она на это неспособна. Она способна только подарить одну минуту наслаждения и полного счастья, но только одну минуту; далее она и обещать не может, а ежели обещала, то сама ошибалась и в этом винить ее нельзя; а потому примите эту минуту, будьте ей бесконечно благодарны и – только. Вы ее сделаете счастливою, если оставите в покое. Я уверен, что она сама так думает. Она любит наслажденье больше всего, любит сама минуту, и кто знает, может быть сама заранее рассчитывает, когда эта минута кончится. Одно дурно, что она играет сердцем других; но знаете ли, до какой степени простирается наивность этих созданий? Я думаю, что она уверена, что она ни в чем не виновата! Мне кажется, она думает: «Я дала ему счастье; будь же доволен тем, что получил; ведь не всегда и это найдешь, а разве дурно то, что было; чем же он недоволен». Если человек покоряется и доволен, то эти созданья способны питать к нему (по воспоминаниям) навеки бесконечную, искреннюю дружбу, даже повторить любовь при встрече» (XXVIII, кн.1, 271).

Тщательность анализа психологии в этом письме свидетельствует о том, что Достоевского Е. И. Гернгросс заинтересовала не только в силу его сочувствия страданиям Врангеля, к этому времени отвергнутого, но и сама по себе, как вариация «хищного типа», по классификации Аполлона Григорьева. Из позднейшего письма Врангеля видно, что «роман», где предметом изображения должна была стать «наша семипалатинская жизнь», до 1865 г. Достоевским еще написан не был. Не был он написан и позже – во всяком случае в том виде, в каком рисовался Врангелю. Можно предположить, однако, что в образе Натальи Власовны Трусоцкой, героини «Вечного мужа» (1869), отразились некоторые черты личности и поведения «X» (см. об этом: наст. изд. Т. 8).

Осуществлением замысла не написанного в 1850-х годах «большого романа» со «страстным элементом» явились «Униженные и оскорбленные» (см. наст. изд. Т. 4).

1

Наброски планов повести, получившей название «Весенняя любовь», записаны в разное время. Переделка первоначальной даты «23 июня» на «23 ноября» вызвана была, по-видимому, тем, что основная часть записей была сделана 23 ноября и 7 января (другими чернилами), а 23 июня был зафиксирован только самый первоначальный проект плана

Хотя в рукописи год не указан, определяется он точно. Характеристика героини будущей повести «без своих слов» восходит непосредственно к роману Тургенева «Дворянское гнездо», где в тридцать шестой главе Лиза Калитина говорит: «А я думала, что у меня, как у моей горничной Насти, своих слов нету», а в главе тридцать пятой эта характеристика и с тем же выделением, что и у Достоевского в плане, применена прямо, от автора, к Лизе Калитиной: «…у ней не было «своих слов», но были свои мысли, и шла она своей дорогой».[56]

Таким образом, самая ранняя запись не могла быть сделана до 9 мая 1859 г, когда Достоевский прочел «Дворянское гнездо», по его словам, «наконец» (XXVIII, кн.1, 325). Роман Тургенева, так понравившийся Достоевскому и неизменно его восхищавший, стал для него в какой-то мере эталоном романа о любви, но продолжать разработку плана повести с героиней «без своих слов», по-видимому, Достоевскому помешала подготовка к отъезду из Семипалатинска, занявшая у него май-июнь 1859 г.

В ноябре 1859 г. Достоевский вернулся к разработке планов «Весенней любви»; вместе с другими его беллетристическими и публицистическими замыслами, предназначенными для журнала, повесть эта перечислена в записи, публикуемой под № 3. Часть заметок, сделанных в основном на полях, относится к 7 января 1860 г. и касается отдельных сцен будущей повести.

Положенная в основу повести психологическая коллизия – сложные отношения дружбы и соперничества между «князем» и «литератором» – восходит, возможно, к отношениям между Достоевским и его молодым семипалатинским другом, бароном А. Е. Врангелем. Однако более точных данных об отражении в этих набросках повести каких-либо реальных событий или наблюдений писателя у нас нет.

Биографический материал послужил Достоевскому для создания исходной ситуации. Дальнейшее ее осмысление, поиски новых вариантов развития сюжета о любовном соперничестве (отношения между князем, литератором и героиней «без своих слов») являются самостоятельной разработкой психологической проблематики, в это время привлекшей внимание писателя.

Замысел «Весенней любви», как можно судить по ее планам, возник у Достоевского в результате размышлений над проблемой эмансипации женщины, возможностью уравнения ее в правах с мужчиной, – проблемой, усиленно обсуждавшейся в русской публицистике конца 1850-х годов.

К самому значительному выступлению русской критики 1859 г. о романе Тургенева, статье П. В. Анненкова «Наше общество в «Дворянском гнезде» Тургенева»,[57] восходят название будущей повести – «Весенняя любовь» – и отчасти проблематика ее. Характеризуя внутренний трагизм Лизы Калитиной, Анненков писал: «Не для жизни даны ей были молодость, красота, высокие предчувствия истины и блага; все погибло в цвете, застигнутое неожиданным морозом среди весны, и притом той чудной весны, какая восстает всегда под пером г. Тургенева».

Статья Анненкова могла подсказать Достоевскому и одну из нравственных коллизий «Весенней любви» – столкновение чистой душою и сердцем девушки с низкими побуждениями и фальшивыми речами «князя» и «литератора». Анненков говорит, что «высоконравственные характеры» «могут явиться (и часто являются) в годины полной духовной тьмы <…> при совершенном отсутствии моральных убеждений, еще не добытых или уже потерянных окружающим их миром». И далее Анненков высказывает мысль, которая очень сходна по смыслу с основной коллизией планов «Весенней любви»: «Даже глубоко нравственные характеры <…> учатся правде в виду господствующего произвола, сознанию обязанностей своих – на духовном и телесном растлении близких людей, порядку, справедливости и снисхождению – на общей распущенности и на диких порывах животного существования».

Замысел «Весенней любви» не был осуществлен из-за того, что Достоевский с середины 1860 г. обратился к работе над большим социальным романом («Униженные и оскорбленные»), куда из планов повести перешли любовная тема и коллизия «князя» и «литератора».

(1) Знатный М. Г… – буквенное обозначение «М.Г.» может быть истолковано двояко– как указание на определенный (неустановленный прототип князя или как сокращение традиционной формулы: м<илостивый> г<осударь>.

(2) Ведь женился же прошлого года граф К. на бог знает ком. – Имеется в виду известный богач и меценат, издатель журнала «Русское слово» граф Г. А. Кушелев-Безбородко (1832–1870), женившийся в 1857 г. на красавице-авантюристке Л. И. Кроль.

(3) Сцена капитальная: где он предлагает ей руку – я не достойна», – В какой-то мере эта запись предвосхищает эпизод отказа Настасьи Филипповны князю Мышкину в романе «Идиот» (ч. 1, гл. XV, XVI).

(4) ПЛАН ТРАГЕДИИ «ФАТУМ»

План комедии

Запись двух замыслов – трагедии и комедии – сделана на том же листе, что и наброски повести «Весенняя любовь», и датируется, как и основная часть этих набросков, 23 ноября 1859 г. (обоснование датировки к «Новым идеям романов, драм, повестей» см. выше).

(5) Двойник (переделанный). – О планах незавершенной переработки «Двойника» см. наст. изд. Т. 1.

 

«Брак» *

Датируется концом 1864 – началом 1865 г. по месту положения в тетради

Героиня романа, как указал Достоевский, должна была быть похожей на княжну Катю из «Неточки Незвановой» (см. наст. изд. Т. 2).

 

Ростовщик *

Датируется началом 1866 г. по соседним датам в тетради.

Прототипами героев, очевидно, должны были стать граф В. А. Сологуб и М. Ю. Виельгорский. Над фамилией одного из персонажей, Данилова, указан, очевидно, его прототип, фамилию которого, дополнив, можно прочитать и как Чернышевский, и как Чернышев.

С Владимиром Александровичем Соллогубом (1814–1882), беллетристом, близким в 1840-х годах к кругу Белинского, Достоевский познакомился в 1846 г. В «Воспоминаниях» В. А. Соллогуба содержится краткий рассказ о посещении его литературного салона Достоевским

Салон известного музыканта-дилетанта Михаила Юрьевича Виельгорского Достоевский посещал в 1840-х годах в Петербурге. В начале 1846 г. на вечере у Виельгорских с Достоевским случился припадок, что послужило темой для эпиграммы И. С. Тургенева и Н. А. Некрасова «Послание Белинского к Достоевскому».

Тема ростовщичества всегда волновала Достоевского. Она затрагивалась в романе «Преступление и наказание», работа над которым заканчивалась в том же 1866 г., в первой черновой редакции «Идиота» (1867), в неосуществленном замысле, условно названном «Роман о князе и ростовщике» (1870), в романе «Подросток» (1875) и др.

 

<роман о помещике> *

Датируется маем-июнем 1868 г. Запись сделана в направлении, обратном основному тексту набросков к «Идиоту» от 20 марта н. ст. 1868 г. Но среди заметок к «Идиоту», датируемых концом мая – началом июня, на с. 132 той же записной тетради встречается близкая по содержанию запись: «Видел одного священника. Толковал Апокалипсис. Купил поле». В романе эта заметка была использована в преобразованном виде.

В наброске (Роман о помещике) мотивы черновой заметки из подготовительных материалов к «Идиоту» развиты и выделены в тему особого произведения. В нем должны были, по-видимому, отразиться и некоторые юношеские воспоминания. Автобиографический характер имеют мотивы убийства отца – помещика – крестьянами и покупки поля, которое стало затем предметом спора. Первый из них связан с насильственной смертью отца писателя,[58] второй – с приобретением его родителями в 1831 г. у помещика И. П. Хотяинцева сельца Даровое в Тульской губернии Каширского уезда и с возникновением тяжбы между старым и новыми владельцами по поводу спорной земли и ее оценки. Упоминание об аягузском священнике связано с впечатлениями поры пребывания Достоевского в Семипалатинске, недалеко от которого находился г. Аягуз (на реке Аягуз).

 

План для рассказа (В «зарю») *

Датируется с большой вероятностью февралем – первой половиной марта 1869 г. Возникновение же замысла должно быть отнесено, по свидетельству Достоевского, к 1864 г.

После завершения в последних числах января 1869 г. романа «Идиот» Достоевский через H. H. Страхова вступил в переписку с редакцией журнала «Заря», который в конце 1868 г. он обещал поддержать своим участием. Переписка эта заключает в себе некоторые противоречия: в письме к Страхову от 26 февраля (10 марта) 1869 г. писатель сообщал, что он собирается доставить в «Зарю» к сентябрю «повесть, т. е. роман», «величиною в «Бедных людей» или в 10 печатных листов», и просил редактора журнала В. В. Кашпирева выслать ему во Флоренцию аванс (XXIX, кн. 1, 20–21). Когда же Страхов написал, что Кашпирев в денежном отношении «в настоящую минуту <…> ничего сделать не может» и предлагает рассрочить уплату, у Достоевского возникла новая идея. 18 (30) марта 1869 г. он писал Страхову, что «вместо прежних условий» может выслать «Заре» «один рассказ, весьма небольшой, листа в 2 печатных, может быть несколько более (в «Заре», может быть, займет листа 3 или даже 3½)». «Этот рассказ, – продолжал Достоевский в том же письме, – я еще думал написать четыре года назад в год смерти брата, в ответ на слова Ап. Григорьева, похвалившего мои «Записки из подполья» и сказавшего мне тогда «ты в этом роде и пиши». Но это не «Записки из подполья»; это совершенно другое по форме, хотя сущность – та же, моя всегдашняя сущность, если только Вы, Николай Николаевич, признаете и во мне как у писателя некоторую свою, особую сущность. Этот рассказ я могу написать очень скоро, – так как нет ни одной строчки и ни единого слова, не ясного для меня в этом рассказе. При том же много уже и записано (хотя еще ничего не написано). Этот рассказ я могу кончить и выслать в редакцию гораздо раньше первого сентября (хотя, впрочем, думаю, вам раньше и не надо; не в летних же месяцах будете вы меня печатать!). Одним словом, я могу его выслать даже через два месяца» (XXIX, кн.1, 32). Меньше чем через месяц Достоевский снова пишет Страхову, что решил сесть как можно скорее за роман на будущий год для «Русского вестника», повести в 10–12 печатных листов писать не будет, а что касается «Зари», то ей он может предложить небольшой рассказ в 2–3 печатных листа («Вечный муж»).

Подтверждением того, что «План для рассказа (в «Зарю»)» к середине марта 1869 г. был письменно зафиксирован, служит признание Достоевского в письме от 18 (30) марта 1869 г. о том, что «много уже и записано (хотя еще ничего не написано)». Что касается «Вечного мужа», то в августовских письмах 1869 г. к А. Н. Майкову и С. А. Ивановой Достоевский сообщал, что повесть для «Зари» он писать не начинал (XXIX, кн.1, 51–58).

В приведенном выше письме к Страхову Достоевский вспоминал, что замысел рассказа явился «в ответ» на отзыв А. А. Григорьева о «Записках из подполья». Но, как писатель тут же подчеркивал, он задумал произведение, отличающееся от «Записок» по форме. С этими словами перекликается в плане характеристика племянника умершей Барыни: «Вообще это тип Главная черта – мизантроп, но с подпольем. Это сущность, но главная черта, потребность довериться, выглядывающая из страшной мизантропии и из-за враждебной оскорбительной недоверчивости». Изображение ухода героя в «подполье», мучающего его сознания одиночества и одновременно тяготения его к людям, борьбы в его душе взаимоисключающих чувств – все эти мотивы определились в «Записках из подполья». Но теперь Достоевский стремится вставить характер героя в рамки «краткого» рассказа, «вроде пушкинского», дать его в действии, «без объяснений», тон повествования выдержать «откровенный и простодушный», вероятно, по образцу пушкинских же «Повестей Белкина». Возможно, что «пушкинские» ассоциации, которые вызывал у Достоевского задуманный рассказ, в какой-то мере поддерживались образом героини, положение которой как «воспитанницы» «богатой барыни» сближало ее с Лизой из «Пиковой дамы».

Ряд образов и ситуаций данного плана (герой – Племянник, о котором до конца не известно, кто он – «милый тип à la О – ff или убийца серьезный из подполья»; доверительные взаимоотношения его с Воспитанницей; положение его между Воспитанницей и Княжной; любовная история с хроменькой девочкой, которая «из злобы сама себя довела до смерти», а он, «может быть, застрелился»; наконец, переходящие из одного замысла этого времени в другой мотивы пощечины без ответа и дуэли без выстрела) получили в дальнейшем оригинальное претворение в других, позднейших набросках, в подготовительных материалах к роману «Бесы» («Зависть») и в самом этом романе.

(1) Дуров Сергей Федорович (1816–1869) – поэт, петрашевец. Вместе с Достоевским отбывал каторгу в омской крепости. Последние годы жил в семье своего друга (также бывшего петрашевца) романиста и драматурга А. И. Пальма. Неприязненными отношениями между Достоевским и Дуровым обусловлена ироническая характеристика его в плане рассказа в «Зарю» как «приживальщика» и «эстетика».

(2) …милый тип à la О– ff…– Имеется в виду, очевидно, Н. П. Огарев, с которым писатель сблизился в Женеве в 1867–1868 гг.

 

<Nb. После Библии зарезал> *

Датируется предположительно сентябрем-октябрем 1869 г., периодом интенсивной работы Достоевского над повестью «Вечный муж», среди подготовительных материалов к которой находится данный отрывок.

Мотив убийства из ревности восходит к «Идиоту», законченному в начале 1869 г., но в данном замысле главный персонаж («муж») варьирует тот характер, который в «Вечном муже» воплощен в Трусоцком.

Не осуществленный в ближайшие годы, этот замысел был реализован в повести «Кроткая» (1876).

В замысле отразились некоторые впечатления от новейшей французской романистики: в частности, эпизод «Любовник, в доме на дворе, из окна в окошко, выследил. Подслушивает свидание» напоминает гл. LXVII из романа Э. Фейдо «Фанни» (1859), где любовник, подсматривая с балкона в окно, убеждается в неверности своей любовницы.

 

<поиски, повесть> *

Датируется по автографу 9 (21) ноября 1869 г.

 

Из повести о молодом человеке *

Датируется предположительно концом 1869 – началом 1870 г., периодом подготовительной работы над романом «Бесы». Запись сделана на отдельной странице, предшествующей наброскам «Зависть», которые она напоминает по почерку; от более поздних заметок к «Бесам» в этой же тетради – она отделена тремя чистыми страницами.

Мотив оскорбленного самолюбия, близкий реакции героя данного наброска – бедного «молодого человека» – на нравственное унижение, разрабатывался Достоевским ранее в «Преступлении и наказании» и «Идиоте», в образах Раскольникова и Ипполита; позднее он получил развитие в образе капитана Снегирева в «Братьях Карамазовых».

 

Смерть поэта (Идея) *

Датируется временем с 9 сентября н. ст. 1869 г. (дата, проставленная автором под планом № 1) по декабрь 1869 – январь 1870 г.

План повести «Смерть поэта» (№ 1) записан Достоевским в той же рабочей тетради, где содержатся часть подготовительных материалов к «Идиоту», планы рассказа (о Воспитаннице) в «Зарю» и «поэмы» «Император», а также черновые записи к повести о Картузове.

Заметки, печатаемые под № 2, представляют собой ряд приписок, сделанных, по-видимому, позднее – в конце 1869 – начале 1870 г, в момент, когда Достоевский, закончив и отослав в Петербург повесть «Вечный муж», вернулся к обдумыванию темы романа для «Русского вестника» и колебался между накопившимися у него различными замыслами и заготовками. Поскольку в этих записях, являющихся дальнейшей трансформацией прежнего замысла, упоминается в качестве действующего лица С. Г. Нечаев, они вряд ли могли быть сделаны ранее того времени, когда Достоевский в Дрездене, узнав из газет о совершенном в Москве 21 ноября 1869 г. по указанию С. Г. Нечаева убийстве студента Петровской академии И. И. Иванова (оказавшего Нечаеву неповиновение), заинтересовался личностью Нечаева. Психологический анализ этого убийства писатель вскоре положил в основу романа «Бесы»; в комментарии к последнему см. характеристику Нечаева и анализ истории знакомства Достоевского с различными материалами о нем. Убийство Иванова было обнаружено 26 ноября 1869 г.[59] Но заметки Достоевского скорее всего относятся не к декабрю 1869 г., а к январю 1870 г.: упоминаемый в них Кулишов, фигурирующий в планах «Жития Великого грешника» сначала под именем Куликова, во второй половине января в заметках «Мысль» превращается в Кулишова.

В диалоге, печатаемом под № 3 и предположительно отнесенном к «Смерти поэта», обыгрывается фамилия «Дырочкин», которой завершается план № 2. Таким образом, диалог этот либо написан до плана № 2 и Достоевский позднее предполагал связать его с замыслом «Смерть поэта», либо представляет собой дальнейшее развитие последнего пункта названного плана.

Вернувшись в декабре 1869-январе 1870 г. к «Смерти поэта», автор попытался в это время видоизменить и конкретизировать первоначальный план повести, записанный в сентябре предыдущего года. Но уже вскоре, в начале февраля, у него возникает новый план. Поэт, который ранее был задуман как главный герой особой, самостоятельной повести, теперь становится действующим лицом одного из эпизодов («блестящей главы») (Романа о Князе и Ростовщике) – вторичного ответвления «Жития великого грешника». В свою очередь, из этого плана в процессе дальнейшего обдумывания рождается один из первоначальных планов «Бесов» (озаглавленный «Зависть»). После февраля 1870 г. Достоевский, занятый работой над «Бесами», к плану «Смерти поэта», по-видимому, уже не возвращался, по крайней мере в дошедших до нас его рабочих тетрадях не сохранилось позднейших записей, которые можно было бы сколько-нибудь уверенно связать с разработкой этого сюжета. Как видно из планов «Смерти поэта», первоначальный замысел повести возник в тесной связи с вынашивавшимися Достоевским в 1869–1870 гг. планами романа «Атеизм» (см. наст. том. С. 395). На первом этапе (ему соответствует план № 1) сердцевиной повести должен был стать спор между Атеистом, Попиком – горячим ревнителем православия, по чистоте сердца и темпераменту родственным Аввакуму, Раскольником и Поэтом – «язычником», обоготворяющим природу, «о свободе и о свободном человеке». Лишь охарактеризовав это основное философско-идеологическое зерно повести и очертив характеры четырех участников спора, автор начинает размышлять о сюжете: «Подсочинить повесть <…> в углах совершилась кража, или преступление, или что-нибудь…». Как место действия обозначены «углы», герой – бедняк-энтузиаст, умирающий в 26 лет и оставляющий после себя без средств двух детей и беременную жену; это вызывает у писателя ассоциации с «Бедными людьми» – с судьбой Покровского, Горшкова, Девушкина.

В плане № 2 автор приступает к «сочинению» «повести», т. е. разработке фабулы. Вводится новый персонаж, от лица которого, по-видимому, романист теперь хочет вести повествование-возвратившийся в Россию из-за границы после 6 лет отсутствия Господин. Племянник приводит его в углы; к содержателю их у приезжего есть поручение от Нечаева (или от кого-то из эмигрантов, связанных с Нечаевым). Здесь же живут Поэт с женой, любящей Племянника и преследуемой хозяином углов, а также Попик и Доктор-нигилист. Раскольник исчезает, зато автором намечены новые, по-видимому, гротескно-комические персонажи – пан Пшепярдовский, Б—нов (под последним мог иметься в виду петербургский книгопродавец и владелец типографии А. Ф. Базунов, с которым Достоевский поддерживал деловые связи с начала 1860-х годов) и Дырочкин. Перед всеми этими лицами «надорвавшийся» Поэт должен произнести вслух «последнюю исповедь» и застрелиться (как пытался поступить после чтения своей исповеди Ипполит в «Идиоте»). После самоубийства Поэта в углы врывается полиция. Фамилия «Никчорыдов» в наброске № 3 завершает перечисление гротескных фамилий обитателей углов, которое начато в плане № 2. Отрывки сатирического диалога между Дырочкиным и его собеседником стилистически близки к позднейшим аналогичным по характеру записям в подготовительных материалах к «Дневнику писателя» за 1876 г.

В последующих заметках Поэт, Ростовщик и Князь стали персонажами одного большого произведения. Теперь жена Поэта – подруга невесты Князя. Последняя, оказавшись в одном из эпизодов в углах, куда пришла навестить прежнюю подругу, становится свидетельницей «прощания Поэта с жизнию», его предсмертного отречения от веры («не верю») и смерти.

Персонаж, обозначенный в планах «Смерти поэта» как Попик, фигурирует позднее в подготовительных материалах к «Бесам».

(1) …о свободе и о свободном человеке (NB по апостолу Павлу)… – Имеются в виду следующие слова из «Первого послания к ко ринфянам» апостола Павла: «…раб, призванный в господе, есть свободный господа; равно и призванный свободным, есть раб Христов» (гл. 7, ст. 22). В подготовительных материалах к «Бесам» Достоевский несколько раз обращается к тем же словам из послания Павла, выражая их смысл в формуле «Будь и раб яко свободный».

(2) Götter Griechenlands («Боги Греции»), 1788 – философское стихотворение Ф. Шиллера, переведенное M. M. Достоевским (Светоч 1861. № 1).

 

<Роман о князе и ростовщике> *

Датируется концом 1869 – февралем 1870 г. на основании авторской даты и по связи с набросками повести «Смерть поэта», а также планами «Жития Великого грешника» и первоначальных набросков к «Бесам».

Три фрагмента, условно объединенные под названием (Роман о Князе и Ростовщике), представляют собой промежуточное звено между планом «Жития Великого грешника» и замыслом романа «Бесы» (вторая половина января – февраль 1870 г.). Начав 8 (20) декабря 1869 г. разрабатывать план «Жития Великого грешника», Достоевский продолжал заниматься им в январе-феврале 1870 г. Но работа эта, как постепенно убеждался автор, затягивалась; между тем Достоевского мучила мысль о взятом им на себя обязательстве доставить в начале 1870 г. в «Русский вестник» начало романа, тем более что часть денег была взята вперед. В результате у Достоевского возникла мысль, прежде чем ему удастся приступить к писанию задуманного романа о детстве героя-атеиста («Великого грешника»), попробовать написать роман из жизни того же или психологически близкого героя, взятого на одной из более поздних стадий его жизненного пути. Отражением этого замысла являются заметки «Мысль» (№ 1) и «Последняя попытка мысли» (№ 3). К ним по содержанию тесно примыкает ряд записей (№ 2) в той же тетради, заключительная часть которых подготавливает видоизменение замысла, зафиксированного во фрагменте № 1, и связывает его с планом № 3.

В заметке «Мысль» содержится первый вариант сюжетной коллизии будущего романа. Герой его – Атеист, как и в задумывавшемся в 1868–1869 гг. «Атеизме» и продолжающем его «Житии Великого грешника». Но он сразу же является перед читателем взрослым: «предварительная» его жизнь отнесена в экспозицию, кратко излагаемую на первых страницах. У Атеиста «молоденькая» и «невинная» жена. Сюда же из планов «Жития великого грешника» перенесена Хроменькая, получившая теперь имя Хромоножки (прообраз будущей Марьи Тимофеевны Лебядкиной в «Бесах» и в то же время девочки Матреши из «Исповеди Ставрогина»). Влюбленная в Князя Хромоножка, изнасилованная и брошенная им, становится жертвой беглого каторжника Кулишова (упоминается в планах «Жития Великого грешника; он же – прообраз Федьки-каторжного в «Бесах»; ср. упоминания этой фамилии выше в набросках «Смерть поэта»). Постепенно формируется сложный психологический портрет, кое в чем напоминающий, с одной стороны, будущего Ставрогина («думал спастись от отчаяния женитьбой», «не было страсти», «Так жить нельзя, но куда пойти?» и т. д.), а с другой – героя «жития» (мечты о «самосовершенствовании», испытание себя «подвигами святых»). В плане и приписках к нему фигурирует и Князь, пока еще только как лицо, запутанное в темные махинации и связанное с каторжником-убийцей Кулишовым.

Заметки, печатаемые под № 2, сделаны не в один, а в несколько приемов и относятся одновременно к ряду замыслов, обдумывавшихся Достоевским параллельно в конце 1869 – начале 1870 г. Но большая их часть продолжает план романа, зафиксированный в наброске № 1.

Заметки открываются фразой «Переменить роман мальчика…» Слова эти, по-видимому, связаны с обдумыванием плана «Жития Великого грешника». Но вслед за этим автор сразу же возвращается мысленно к занимающему его новому замыслу. Теперь его герой – Князь. Намечается и второй главный персонаж – Ростовщик – образ, возникающий в более раннем наброске 1869 г. и получающий дальнейшее развитие в «Подростке» (1874–1875) и «Кроткой» (1876). Ростовщик (как и «мальчик» в упомянутой выше первой записи) – «побочный сын». От него зависят Князь – его бывший товарищ по университету – и Невеста, «усталая, тоскующая <…> страдалица», жаждущая «живой жизни». Тут же у автора возникает, по-видимому, мысль – объединить новый замысел с другими своими замыслами – повестью о Картузове и «Смертью поэта». В пользу первого предположения говорит заметка «Пересочинить Картузова, графа выгнали (скандальная дуэль)» и последующее, вторичное, упоминание имени Картузова.[60] В дальнейшем повесть о Картузове (трансформировавшемся в капитана Лебядкина) стала эпизодом «Бесов». Что же касается намерения автора объединить сюжетные коллизии <Романа о Князе и Ростовщике> со <Смертью поэта>, то оно не вызывает сомнений (см. намеченную в плане «блестящую главу»). Для философского монолога Поэта (а может быть, и Ростовщика) заготовляется «ключевая» фраза, предполагаемый лейтмотив: «Я признаю существование матерьи, но я совершенно не знаю, материальна ли матерья?». Намечается развязка, предвосхищающая «Братьев Карамазовых»: второй герой – не Ростовщик, а сын Ростовщика, в дальнейшем обвиненный в отцеубийстве. Затем эта мысль видоизменяется: «убит не Отец, а Жена»; «суд за Жену спасает его, и он идет на страдание, в Сибирь, с радостию» (NB «Даже знал, что другой виноват, а не он»). Здесь в какой-то мере предвосхищено также психологическое состояние Мити Карамазова после обвинения в убийстве отца. Ростовщика в Сибирь сопровождает Невеста, увлеченная его отказом от атеизма, жаждой веры и желанием очиститься страданием и искупить свой грех. Попутно в набросках возникает еще один мотив, отдаленно напоминающий сцены в Мокром в «Братьях Карамазовых»: «После объяснений с Невестой и после искренней и глубокой мысли идет на ночь к Максиму Иванову – оргия и убийство». Упоминаемый здесь Максим Иванов – глава шайки убийц, содержатель притона в Москве, убивший 8 ноября 1869 г. вместе со своими сообщниками чиновника фон Зона (об этом убийстве упоминается также в «Подростке» и «Братьях Карамазовых»; в последнем романе имя фон Зона получило в устах Федора Павловича Карамазова нарицательное значение). Убийство фон Зона содержателем притона Максимом Ивановым широко обсуждалось русскими газетами в конце 1869 – начале 1870 г.

Последнее лицо, возникающее в конце заметок, – Учитель (характеристика его подготовлена рядом более ранних замыслов, вошедших в данный том) – отдаленный прообраз Шатова в «Бесах». Лицо это переходит в набросок «Зависть», а затем в позднейшие заметки к «Бесам», где оно приобретает сперва имя Голубева, а затем Шатова.

Упоминание имени Максима Иванова подтверждает дополнительно, что Роман о Князе и Ростовщике обдумывался не ранее конца 1869 г.

Заметка, озаглавленная автором «Последняя попытка мысли». (№ 3), наиболее поздняя из трех, относящихся к Роману о Князе и Ростовщике, хотя отдельные записи в них могли делаться параллельно: здесь Ростовщик – товарищ Князя по университету (как и было намечено во фрагменте, печатаемом под № 2). Заметка датирована «2 февраля) 21 генваря». Эта дата относится к 1870 г., что подтверждается расположенной над ней на той же странице автографа записью дрезденского адреса: «Badergasse, 19» (зиму 1868–1869 гг. Достоевский провел во Флоренции).

В новом плане романа те же три, что и в записях, напечатанных под № 2, главных персонажа – Князь, Ростовщик и Красавица. Рядом с ними появляется четвертый – Воспитанница («брюхатая Невеста»), ждущая ребенка от Князя (образ, расщепившийся в дальнейшем на Дарью и Марию Шатовых в «Бесах»; ср. более ранний план рассказа для журнала «Заря» на с. 302–306 данного тома). Характер Ростовщика психологически углублен: он – «страстный ростовщик и сребролюбец», но в душе лелеет мысль об «упорном труде для самовоспитания» – труде, в результате которого «полюбишь природу и найдешь бога». Его характер и поступки противоречивы: «Пост – и вдруг у Максима Иванова» (т. е. в публичном доме). Заинтригованная загадочностью поведения Ростовщика Красавица следит за ним; при этом она узнает, «что он делает добрые дела втайне», но он же «выпихнул Отца» из вагона (или это «ей померещилось»). Изложение оборвано: дальнейший план развития действия остается неясным, как и развязка романа, мыслившаяся автором на данной стадии формирования замысла.

Основные действующие лица планов № 2 и 3 – Князь, Красавица, Воспитанница, Учитель – были в январе – феврале 1870 г. перенесены Достоевским в разрабатывавшийся параллельно план «Зависть», непосредственно предваряющий замысел «Бесов». Из персонажей, намеченных ранее, сюда не был введен лишь Ростовщик – образ, получивший художественную реализацию не в «Бесах», но в «Подростке» и «Кроткой». В том же плане «Зависть», а затем в «Бесах» была осуществлена и мысль о сюжетном объединении мотивов Романа о Князе и Ростовщике и повести о Картузове, отраженная в заметках № 2, образ же умирающего Поэта, намеченный первоначально в планах повести «Смерть поэта» и затем вошедший в Роман о Князе и Ростовщике, слился в процессе работы над «Бесами» с образом Грановского, сыграв определенную роль в подготовке глав, посвященных последним дням жизни Степана Трофимовича Верховенского.

 



<Житие великого грешника> *

1

Еще не успев завершить работу над четвертой частью «Идиота», 11 (23) декабря 1868 г. Достоевский писал из Флоренции поэту А. Н. Майкову: «Здесь же у меня на уме теперь: 1) огромный роман, название ему «Атеизм» (ради бога, между нами), но прежде чем приняться за который мне нужно прочесть чуть не целую библиотеку атеистов, католиков и православных. Он поспеет, даже при полном обеспечении в работе, не раньше как через два года. Лицо есть: русский человек нашего общества, и в летах, не очень образованный, но и не необразованный, не без чинов, – вдруг, уже в летах, теряет веру в бога. Всю жизнь он занимался одной только службой, из колеи не выходил и до 45 лет ничем не отличался. (Разгадка психологическая: глубокое чувство, человек и русский народ). Потеря веры в бога действует на него колоссально. (Собственно – действие в романе, обстановка – очень большие.) Он шныряет по новым поколениям, по атеистам, по славянам и европейцам, по русским изуверам и пустынножителям, по священникам; сильно, между прочим, попадается на крючок иезуиту, пропагатору, поляку; спускается от него в глубину хлыстовщины – и под конец обретает и Христа и русскую землю, русского Христа и русского бога. (Ради бога, не говорите никому; а для меня так: написать этот последний роман, да хоть бы и умереть – весь выскажусь…)» (XXVIII, кн. 2, 329).

Сообщая Майкову о новом своем «огромном» замысле, писатель тут же оговаривался, что приступить к осуществлению его сможет лишь после того, как освободится от долгов и будет иметь хотя бы необходимые средства для жизни. ««Атеизм» на продажу не потащу (а о католицизме и об иезуите у меня есть что сказать сравнительно с православием)», – замечал он. До того как углубиться в работу над «Атеизмом», Достоевский считал нужным осуществить отдельное издание «Идиота», и написать «большую повесть», «идея» которой, как он писал Майкову, была у него готова (один из замыслов, отраженных в его заметках, которые напечатаны выше). Лишь подготовив таким образом на время необходимые условия для спокойного, сосредоточенного труда, Достоевский рассчитывал взяться за писание «Атеизма».

К изложению того же проекта – и в связи с этим к теме финансовых затруднений – Достоевский вернулся в письме к С. А. Ивановой из Флоренции от 25 января (6 февраля) 1869 г., через неделю после окончания и отсылки в Россию последних двух глав «Идиота»: «Теперь у меня в голове мысль огромного романа, который во всяком случае, даже и при неудаче моей, должен иметь эффект, – собственно по своей теме. Тема – Атеизм. (Это не обличение современных убеждений, это другое и – поэма настоящая). Это поневоле должно завлечь читателя. Требует большого изучения предварительно. Два-три лица ужасно хорошо сложились у меня в голове, между прочим, католического энтузиаста-священника (вроде St François Xavier)».[61]

Но – указывает здесь же Достоевский – мысль его могла быть осуществлена только после возвращения в Россию, так как для этого были нужны свежие впечатления русской жизни. Между тем долги и запутанные денежные обстоятельства приковывали писателя к заграничному существованию и заставляли искать другой, срочной, работы: «Но написать его («Атеизм». – Ред.) здесь нет возможности. Вот это я продам 2-м изданием и выручу много; но когда? Через 2 года. (Впрочем, не передавайте тему никому.) Придется писать другое покамест, чтоб существовать. Все это скверно. Надо, чтоб обернулись обстоятельства иначе. А как они обернутся?». Излагая другие свои литературные идеи (проекты журнала типа будущего «Дневника писателя», ежегодной «настольной книги» для чтения и т. д.), Достоевский в заключение писал: «Но все-таки главная из них – мой будущий большой роман. Если я не напишу его, то он меня замучает. Но здесь писать невозможно. А возвратиться, не уплатив по крайней мере 4 000 и не имея 3 000 для себя на первый год (итого 7000), невозможно» (XXIX), кн. 1, 11–12).

Писатель вернулся к характеристике «Атеизма» еще раз в письме к С. А. Ивановой от 8 (20) марта 1869 г.[62] Декларируя здесь, что его цель «не в достижении славы и денег, а в достижении выполнения синтеза моей художественной и поэтической идеи, т. е. в желании высказаться в чем-нибудь по возможности вполне, прежде чем умру», Достоевский писал: «Ну вот я и задумал теперь одну мысль, в форме романа. Роман этот называется «Атеизм»; мне кажется, я весь выскажусь в нем. И представьте же, друг мой: писать его здесь я не могу; для этого мне нужно быть в России непременно, видеть, слышать и в русской жизни участвовать непосредственно; надо, наконец, писать его два года. Здесь же я этого не могу и потому должен писать другое». В последний раз об «Атеизме» из дошедших до нас писем говорится в письме Достоевского к А. Н. Майкову из Флоренции от 15 (27) мая 1869 г.: «Писал я Вам или нет о том, что у меня есть одна литературная мысль (роман, притча об атеизме), пред которой вся моя прежняя литературная карьера – была только дрянь и введение и которой я всю мою жизнь будущую посвящаю? Ну так мне ведь нельзя писать ее здесь; никак; непременно надо быть в России. Без России не напишешь».

Около 5 августа н. ст. 1869 г. Достоевский с женой выехали из Флоренции в Прагу. Невыносимая жара, стоявшая в это время во Флоренции, на которую писатель жаловался в письмах к H. H. Страхову от 14 (26) августа и к С. А. Ивановой от 29 августа (10 сентября), и хлопоты, связанные с беременностью жены, мешали Достоевскому в это время приняться за новую литературную работу. Однако заметка, публикуемая под № 1, свидетельствует, что еще до отъезда из Флоренции замысел, изложенный в цитированных письмах Достоевского, претерпел известную метаморфозу.

Названная заметка находится в тетради Достоевского с записями к «Идиоту» и датирована «31 июля. Флоренция». В июле 1868 г. Достоевский жил в Швейцарии, в Веве, а не во Флоренции. 31 же июля ст. ст. 1869 г. (т. е. 12 августа н. ст.) он находился уже в Дрездене. Таким образом, интересующая нас запись могла быть сделана лишь 19 (31) июля 1869 г.

Содержание записи № 1 («Детство. Дети и отцы, интрига, заговоры детей, поступление в пансион и проч.») дает основание полагать, что к июлю 1869 г. у Достоевского возникла мысль осуществить замысел, изложенный им зимой 1868 и весной 1869 г. в письмах к А. Н. Майкову и С. А. Ивановой под названием «Атеизм», не в одном романе, а в цикле из нескольких романов или повестей. Планом первого из них, который писатель на этой стадии обозначил для себя как «Детство»,[63] и является, по-видимому, заметка № 1.

Причины и существо тех изменений, которые планы Достоевского претерпели к лету 1869 г., помогает понять письмо к H. H. Страхову от 18 (30) марта. Писатель сообщает здесь, что, поскольку он не получил денег от редакции «Зари», с которой при посредстве Страхова вел переговоры, ему «теперь» выгоднее «сесть, и сесть как можно скорее, за роман на будущий год в «Русский вестник»…» (XXIX, кн. 1. 32). Так как замысла романа «Бесы», который в конце концов и был отдан Достоевским M. H. Каткову, еще не существовало, приходится предположить, что роман о детстве героя-«атеиста», выделившийся из прежнего, более обширного, замысла и являвшийся в это время, в глазах автора, первым подступом к нему, как раз и предназначался в это время Достоевским для «Русского вестника». Это предположение подтверждают последующие письма романиста, относящиеся к осенним и зимним месяцам 1869 г., а также набросок, печатаемый под № 2 и по содержанию являющийся осложненным развитием плана № 1.

После переезда Достоевского в Дрезден название «Атеизм» исчезает из его писем. До рождения дочери 14 (26) сентября 1869 г. у писателя не было времени для работы, после же этого он был вынужден заняться писанием «Вечного мужа». Лишь один раз в осенних письмах 1869 г., а именно в письме к С. А. Ивановой от 29 августа (10 сентября), Достоевский упоминает о прежнем, дорогом ему замысле: «Есть у меня идея, которой я предан всецело; но я не могу, не должен приниматься за нее, потому что еще к ней не готов: не обдумал и нужны матерьялы. Надобно, стало быть, натуживаться, чтоб изобретать новые рассказы; это омерзительно. Что со мной будет теперь и как я улажу дела свои – понять не могу!» (Там же, 58). Но характерно, что заглавия «Атеизм» в этом письме уже нет. Это дает основание полагать, что к июлю – августу 1869 г. автор уже не называл так задуманный им роман (или цикл романов).

Через три дня после рождения дочери, 17 (29) сентября, Достоевский сообщил Майкову, что, всецело занятый пока повестью в «Зарю» (т. е. «Вечным мужем»), он все же «замыслил вещь в «Русский вестник». Она, – пишет автор, – «очень волнует меня, но боюсь усиленной работы».[64] Под задуманной «вещью» и следует понимать, по-видимому, роман о детстве героя-«атеиста», первое обращение к которому документируется записью № 1. Следующие приводимые далее упоминания о романе для «Русского вестника» в письмах относятся к декабрю.[65] Но еще раньше, 2 (14) ноября 1869 г., до окончания затянувшейся работы над «Вечным мужем», Достоевский заносит в рабочую тетрадь заметку, которая публикуется выше. Старое название («Атеизм») на этой стадии отброшено, другого еще не появилось. Отсюда условное обозначение заметки – «Подпольная идея для «Русского вестника». Обозначение это связывает замысел романа о детстве героя-«атеиста» с «Вечным мужем» и рядом других замыслов 1869 г., печатаемых в данном томе, где Достоевский возвращается к занимавшей его еще в 1860-х годах теме психологического «подполья», стремясь дать ряд новых вариаций типа озлобленного и внутренне раздвоенного героя-неудачника, мучающегося этой раздвоенностью.

О том, что в конце 1869 г. Достоевский предполагал дать в «Русский вестник» именно первую часть того обширного замысла, который в письмах конца 1868 – первой половины 1869 г. именовался «Атеизм», с полной очевидностью свидетельствуют декабрьские письма, «…через три дня сажусь за роман в «Русский вестник», – писал Достоевский А. Н. Майкову 7 (19) декабря. – И не думайте, что я блины пеку: как бы ни вышло скверно и гадко то, что я напишу, но мысль романа и работа его – все-таки мне-то, бедному, то есть автору, дороже всего на свете! Это не блин, а самая дорогая для меня идея и давнишняя. Разумеется, испакощу, но что же делать!» А в письме к С. А. Ивановой от 14 (26) декабря 1869 г., сообщая, что, занятый работой над «Вечным мужем», не смог, как предполагал, написать и выслать редакции «Русского вестника» для январской книжки 1870 г. начало обещанного романа, и выражая надежду выполнить это обязательство к февралю, Достоевский говорил: «Я думаю, в «Русском вестнике» рассердятся на меня за это и будут отчасти правы. Но что же мне было делать? Я не знал, что так обернется, а написанную в «Зарю» повесть не мог переслать в «Русский вестник»; я ему назначаю нечто поважнее. Это – роман, которого первый отдел только будет напечатан в «Русском вестнике». Весь он кончится разве через 5 лет и разобьется на три, отдельные друг от друга, повести. Этот роман – все упование мое и вся надежда моей жизни – не в денежном одном отношении. Это главная идея моя, которая только теперь в последние два года во мне высказалась. Но чтоб писать – не надо бы спешить. Не хочу портить. Эта идея – все, для чего я жил. Между тем, с другой стороны, чтоб писать этот роман – мне надо бы быть в России. Например, вторая половина моей первой повести происходит в монастыре. Мне надобно не только видеть (видел много), но и пожить в монастыре. Тяжело мне поэтому за границей, невозможно не вернуться».

Из цитированных писем видно, что, отказавшись от первоначального намерения отложить осуществление своей «главной» идеи (т. е. обширного романа, в более ранних письмах носившего название «Атеизм») на два года, Достоевский, вынужденный к этому изменившимися обстоятельствами (важнейшими из которых были невозможность из-за материальных затруднений вернуться весной в Россию и необходимость погасить долг в «Русский вестник»), решил теперь же приступить к написанию произведения, соответствующего «первому отделу» его замысла и посвященного детским годам героя, отдав это произведение в «Русский вестник». Так выясняется единство «Атеизма», планов, обозначенных нами № 1 и 2, и ряда последующих этапов развития того же замысла, получившего вскоре другое название – «Житие великого грешника».

Следующим звеном в развитии интересующей нас авторской идеи и является начало подробного плана «Жития Великого грешника» (№ 3). Оно набросано в рабочей тетради Достоевского, в основной своей части занятой подготовительными материалами к роману «Бесы» и относящейся к декабрю 1869-маю 1870 г. Большинство записей в ней датировано автором. Первая из них – от 8 (20) декабря 1869 г. – сразу дает новое название «Житие Великого грешника». Последующие заметки датированы 1, 2 и 12 (24) января 1870 г. К ним примыкает ряд дальнейших записей, первая из которых имеет авторскую дату 27 января. Указания на то, какому стилю, старому или новому, соответствуют даты 1, 2 и 27 января, в автографе отсутствуют. Но, по-видимому, они проставлены по новому стилю и их следует соответственно интерпретировать как 20 декабря (1 января), 21 декабря (2 января) 1869 г. и 15 (27) января 1870 г.

На с. 14 автографа есть запись с перечнем дат: «27 января, 10 февраля; 15 (февраля), 22 февр<аля>, 22 февраля начать высылать». По-видимому, она отражает очень недолгую уверенность Достоевского в том, что работа над «Житием» пойдет быстро и уже 10 (22) февраля он сможет отправить какую-то часть рукописи в редакцию «Русского вестника».

Несмотря на очевидную преемственность между замыслом «Атеизма», изложенным Достоевским в цитированных письмах к А. Н. Майкову от 11 (23) декабря 1868 г. и к С. А. Ивановой от 25 января (6 февраля) 1869 г., и планом «Жития Великого грешника», сложившимся к январю 1870 г., между ними есть и существенное различие. Перед нами не один, а скорее два замысла, связанных друг с другом, но в то же время и во многом несходных.

Как уже говорилось выше, замысел «Атеизма» сформировался во время работы над последней частью «Идиота». И как нетрудно видеть из обоих названных писем, замысел возник как непосредственное продолжение той дискуссии о русском человеке и его метаниях, об атеизме и католицизме, которая вспыхивает в главе VII четвертой части романа.

«…католичество римское, – восклицает здесь князь в ответ на возражение одного из гостей, собравшихся у Епанчиных, – даже хуже самого атеизма, таково мое мнение! <…> Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идет дальше: он искаженного Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует, клянусь вам, уверяю вас! <…> Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор все так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, все, все променяли за деньги, за низкую земную власть. И это не учение антихристово?! Как же было не выйти от них атеизму?» (см.: Наст. изд. Т. 6. С. 543–544).

Далее Мышкин заявляет: «Вы вот дивитесь на Павлищева, вы все приписываете его сумасшествию или доброте, но это не так! И не нас одних, а всю Европу дивит в таких случаях русская страстность наша: у нас коль в католичество перейдет, то уж непременно иезуитом станет, да еще из самых подземных; коль атеистом станет, то непременно начнет требовать искоренения веры в бога насилием, то есть, стало быть, и мечом! <…> Не из одного ведь тщеславия, не все ведь от одних скверных, тщеславных чувств происходят русские атеисты и русские иезуиты, а и из боли духовной, из жажды духовной, из тоски по высшему делу, по крепкому берегу, по родине, в которую веровать перестали, потому что никогда ее и не знали! Атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче чем всем остальным во всем мире! И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль. Такова наша жажда! <…> Ведь подумать только, что у нас образованнейшие люди в хлыстовщину даже пускались…» (там же. С. 545–546).

В этих словах намечена основная проблематика «Атеизма» на той первой ступени развития замысла, который отражен в письмах к Майкову и Ивановой от конца 1868-начала 1869 г. В центре их – тип охарактеризованного Мышкиным русского «атеиста», «шныряющего» по России и Европе, томимого духовным голодом и колеблющегося между неуемным отрицанием и столь же горячей жаждой веры. В качестве главного его идейного антагониста воображение автора в это время рисует образ непоколебимо твердого в своем фанатизме, готового насаждать веру огнем и мечом католического священника-иезуита, представителя того западного догматического христианства, которое, по словам Мышкина, «хуже самого атеизма» и проповедует «оболганного и поруганного» Христа.

Иное мы видим в планах «Жития Великого грешника». Здесь уже нет «поляка» – «иезуита, пропагатора», к которому герой «попадается на крючок», как нет и фанатического «энтузиаста-священника», близкого по умонастроению к основателям иезуитского ордена. Оставлено первоначальное намерение изобразить героя уже на первых страницах романа человеком «в летах» и начать рассказ о нем с момента духовного кризиса, в результате которого он «вдруг» «теряет веру в бога». Вместо этого автор решил начать повествование о Великом грешнике с детства и последовательно изобразить в цикле связанных между собой романов всю историю его духовного развития от рождения до смерти. Ее стержень – постоянно углубляющаяся, принимающая на каждом новом этапе жизни героя новые формы борьба добра и зла, веры и безверия в его душе. Различные внешние влияния, люди, с которыми сталкивается Великий грешник, снова и снова обостряют эту борьбу. В результате каждый новый фазис его жизни, по замыслу автора, приводит героя к новому «падению», но в то же время приближается и к диалектически связанному с этими «падениями» конечному духовному возрождению.

Набросав в декабре 1869-январе 1870 г. подробный план первой части, которая должна повествовать о детских годах жизни героя – до того, как его за совершенные проступки отдают на воспитание в монастырь, – Достоевский прервал работу над «Житием». Вернулся к ней он лишь в мае 1870 г. (уже после длительного периода работы над «Бесами»). В это время возникли два последних наброска к «Житию». В первом из них (№ 4) очерчена жизнь Великого грешника в монастыре, куда он поступает в качестве послушника, охарактеризованы его беседы с Тихоном Задонским, сжато обрисованы образ самого Тихона и влияние его на героя. Эта часть плана не датирована, но тесная связь ее с наброском № 5, представляющим по содержанию ее прямое продолжение и датированным 3 (15) мая, позволяет предположить, что она набросана в тетради незадолго до указанной даты. Последняя заметка к «Житию» (№ 5), озаглавленная «Главная мысль», намечает общие контуры последующей жизни Великого грешника «после монастыря и Тихона». В ней намечается новое лицо – Ростовщик, злой гений героя, перенесенный в планы «Жития» из планов Романа о Князе и Ростовщике (см С. 309–312). Под влиянием Ростовщика герой отдается «накоплению», его кумиром становится «золото». В борьбе живущих в нем противоположных побуждений он совершает «подвиг и страшные злодейства», «идет в схимники и в странники», но и теперь гордыня не оставляет его: живя внешне для других, Грешник по-прежнему испытывает «безмерную надменность к людям». В конце концов он становится филантропом и «умирает, признаваясь в преступлении».

Начав роман «Бесы», писатель не отказался от мысли вернуться к «Житию Великого грешника». Первоначально он полагал, что уже к осени сможет закончить роман «Бесы» и затем погрузиться в работу над «Житием», замысел которого продолжал долгое время считать важнейшим из всего, им задуманного «…я работаю одну вещь в «Русский вестник» («Бесы». – Ред.), – пишет он по этому поводу Страхову 24 марта (5 апреля) 1870 г., …кончу скоро и за роман сяду с наслаждением. Идея этого романа существует во мне уже три года, но прежде я боялся сесть за него за границей, я хотел для этого быть в России. Но за три года созрело много, весь план романа, и думаю, что за первый отдел его (т. е. тот, который назначаю в «Зарю») могу сесть и здесь, ибо действие начинается много лет назад. Не беспокойтесь о том, что я говорю о «первом отделе». Вся идея потребует большого размера объемом, по крайней мере такого же, как роман Толстого («Война и мир». – Ред.). Но это будет составлять пять отдельных романов, и до того отдельных, что некоторые из них (кроме двух средних) могут появляться даже в разных журналах, как совсем отдельные повести, или быть изданы отдельно как совершенно законченные вещи. Общее название, впрочем, будет: «Житие Великого грешника», при особом названии отдела. Каждый отдел (т. е. роман) будет не более 15 листов. Для второго романа я уже должен быть в России; действие во втором романе будет происходить в монастыре, и хотя я знаю русский монастырь превосходно, но все-таки хочу быть в России <…> из этой идеи я сделал цель всей моей будущей литературной карьеры, ибо нечего рассчитывать жить и писать далее как лет 6 или 7» (XXIX, кн. 1, 111–112).

Цитированное письмо к Страхову можно рассматривать как отражение следующей по сравнению с январскими планами и наметками ступени в развитии замысла «Жития Великого грешника». Письмо к А. Н. Майкову от 25 марта (6 апреля) 1870 г. дает наиболее подробное, целостное изложение всего замысла «Жития», как он вырисовывался перед Достоевским в это время: «…в «Зарю» я обещаю вещь хорошую и хочу сделать хорошо. Эта вещь в «Зарю» уже два года как зреет в моей голове. Эта та самая идея, об которой я Вам уже писал. Это будет мой последний роман. Объемом в «Войну и мир» и идею Вы бы похвалили – сколько я по крайней мере соображаюсь с нашими прежними разговорами с Вами. Этот роман будет состоять из пяти больших повестей (листов 15 в каждой; в 2 года план у меня весь созрел). Повести совершенно отдельны одна от другой, так что их можно даже пускать в продажу отдельно. Первую повесть я и назначаю Кашпиреву. Тут действие еще в сороковых годах. (Общее название романа есть: Житие Великого грешника, но каждая повесть будет носить название отдельно). Главный вопрос, который проведется во всех частях, – тот самый, которым я мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь, – существование божие. Герой в продолжение жизни то атеист, то верующий, то фанатик и сектатор, то опять атеист. 2-я повесть будет происходить в монастыре. На эту 2-ю повесть я возложил все мои надежды. Может быть, скажут наконец, что не все писал пустяки. Вам одному исповедуюсь, Аполлон Николаевич: хочу выставить во 2-й повести главной фигурой Тихона Задонского,[66] конечно под другим именем, но тоже архиерей, будет проживать в манастыре, на спокое. 13-летний мальчик, участвовавший в совершении уголовного преступления, развитый и развращенный (я этот тип знаю) <…> будущий герой всего романа, посажен в монастырь родителями и для обучения. Волчонок и нигилист-ребенок сходится с Тихоном (Вы ведь знаете характер и все лицо Тихона). Тут же в монастыре посажу Чаадаева (конечно, под другим тоже именем). Почему Чаадаеву не просидеть года в монастыре? <…> К Чаадаеву могут приехать в гости и другие, Белинский, например, Грановский, Пушкин даже. (Ведь у меня же не Чаадаев, я только в роман беру этот тип). В монастыре есть и Павел Прусский, есть и Голубов, и инок Парфений. (В этом мире я знаток и монастырь русский знаю с детства). Но главное, Тихон и мальчик <…> Авось выведу величавую, положительную, святую фигуру. Это уж не Костанжогло-с и не немец (забыл фамилию) в «Обломове» <…> я ничего не создам, я только выставлю действительного Тихона, которого я принял в свое сердце давно с восторгом. Но я сочту, если удастся, и это для себя уже важным подвигом. Не сообщайте же никому. Но для 2-го романа, для монастыря, я должен быть в России. Ах, кабы удалось! Первая же повесть – детство героя: разумеется, не дети на сцене; роман есть. И вот, благо я могу написать это за границей, предлагаю «Заре» (там же. С. 117–118).

В письмах к Страхову и Майкову замысел «Жития» существенно обогащен по сравнению с более ранними наметками. Биография Великого грешника, история его душевной борьбы и исканий, которая до сих пор излагалась автором как история отдельной личности, вводится теперь в определенную историко-культурную перспективу: действие первой части романа начинается по новому замыслу в 1840-х годах; в последующих же частях жизнь героя должна быть доведена до современного момента, – план, непосредственно предвосхищающий более поздний замысел «Братьев Карамазовых». Но дело не только в желании романиста попытаться исторически распределить этапы формирования личности героя во времени, связав их более или менее отчетливо с различными моментами исторической жизни русского общества. Важнее другое. До начала работы над «Бесами», т. е. до января – февраля 1870 г., замысел «Атеизма», а затем обдумывание «Жития» в определенной мере подготовляли Достоевского к работе над этим романом. После же оформления замысла «Бесов», как свидетельствует письмо к Майкову, по-видимому, начинается воздействие того нового творческого метода, который сложился у автора в работе над «Бесами», на замысел «Жития» Задумав художественно воссоздать в «Бесах» черты Т. Н. Грановского, С. Г. Нечаева и других исторических лиц в качестве обобщенных олицетворений определенных широких исторических явлений русской жизни, Достоевский теперь распространяет это новое художественное решение также на «Житие». Так рядом с фигурами вымышленных героев или лиц, имена и характеры которых родились в воображении романиста в результате творческого переосмысления реальных образов его биографии (брат Миша, Сушар, Альфонский, Чермак, Ламберт, Куликов и др. – см. об этом ниже), в замыслах «Жития» появляются исторические образы-обобщения: Чаадаев, Белинский, Грановский, Пушкин, инок Парфений, Тихон Задонский и др. Возникает идея превратить монастырь, куда действие должно перенестись во второй части эпопеи, в обобщенное, условное место действия, где должны собраться – под другими именами – несходные по своим взглядам деятели русской истории и культуры, выступавшие в разные времена и на различном поприще – литературном, университетском, религиозном и т. д., – для того чтобы помериться силами в споре по важнейшим вопросам русской жизни и человеческого бытия вообще. Идея подобного своеобразного «собора» различных русских мыслителей XVIII–XIX веков поражает своей оригинальностью даже в творчестве Достоевского, – определенные аналогии ей могут быть отысканы скорее у Данте в «Божественной комедии», а также в средневековой литературе и живописи или на фресках мастеров эпохи Возрождения («Диспут» и «Афинская школа» Рафаэля), чем в реалистическом романе XIX в. С другой стороны, идея эта предвосхищает самые смелые опыты жанра философского романа XX в.

Достоевский сообщал Майкову, что собирается построить задуманный роман «из пяти больших повестей». Попытка реконструкции содержания каждой из них на основе письма к Майкову и планов «Жития» была предложена Л. П. Гроссманом: 1. Детство; 2. Монастырь, встреча с Тихоном; 3. Молодость (атеизм, влияние ростовщика и накопление золота, кульминация греховности); 4. Кризис (схимничество, странствия, жажда смирения); 5. Духовное перерождение, признание в преступлении и смерть. Однако реконструкция эта в отношении частей 3–5 спорна, так как планы «Жития» в письме к Майкову отражают не одну и ту же, но во многом различные, идеологические и сюжетно не вполне сходные стадии развития замысла.

Первоначальное намерение Достоевского, быстро закончив роман «Бесы», освободиться от него к осени 1870 г. для работ над «Житием» не осуществилось. Тем самым писание «Жития» постепенно отодвигалось в более или менее отдаленное будущее. Все больше уходя в работу над «Бесами», автор осознает, что ему не удастся в ближайшее время вернуться к «Житию», и спешит хотя бы кратко закрепить для памяти в тетради основные линии задуманной эпопеи. Записав 3 (15) мая 1870 г. последний план «Жития», формулирующий его сквозную, «главную мысль», Достоевский несколько дней спустя, 7 (19) мая 1870 г., сообщает С. А. Ивановой: «У меня, например, и задуман роман (в успех которого я верую вполне); но писать его здесь я совершенно не решаюсь и отложил» (там же. С. 122). Через несколько дней, 2 (14) июля 1870 г., писатель сообщал ей же, что в этом году ему не кончить «Бесов» и он раскаивается, что взялся за этот роман. «Я бы не о том хотел писать», – замечает он тут же, имея в виду «Житие» (там же. С. 130). Не представляя себе пока сколько-нибудь определенно, когда он сможет приняться за «Житие», Достоевский в течение лета и осени 1870 г., вплоть до конца декабря, все-таки не оставлял мысли о работе над ним с будущего года (см. письма к В. В. Кашпиреву от первой половины августа ст. ст. и H. H. Страхову от 2 (14) декабря 1870). В последнем из указанных писем романист с горечью писал: «Повестей задуманных и хорошо записанных у меня есть до шести <…> Но если б я был свободен, т. е. если б не нуждался поминутно в деньгах, то ни одну бы не написал из всех шести, а сел бы прямо за мой будущий роман. Этот будущий роман уже более трех лет как мучит меня, но я за него не сажусь, ибо хочется писать его не на срок, а так, как пишут Толстые, Тургеневы и Гончаровы. Пусть хоть одна вещь у меня свободно и не на срок напишется. Этот роман я считаю последним словом в литературной карьере моей. Писать его буду во всяком случае несколько лет. Название его: Житие Великого грешника. Он дробится естественно на целый ряд повестей. И не знаю, смогу ли начать его в этом году, если даже к июлю кончу в «Р(усский) вестник»(там же. С. 151). А в письме к А. Н. Майкову от 15 (27) декабря 1870 г. Достоевский признавался: «Оторваться от «Русского вестника» до срока не могу. Да и, начав одно, нельзя перейти к другому» (там же. С. 154). На этом упоминания о «Житии» в письмах Достоевского обрываются; замысел этот воскресает в сознании романиста в новой, преображенной форме лишь в 1874 г. при обращении к работе над «Подростком» (наст. изд. Т. 8), вобравшим в себя ряд мотивов первой части «Жития».

«Житие Великого грешника» мыслилось автором как величественная художественная композиция, состоящая из ряда драматических фресок, как своеобразная грандиозная эпопея, по значению и объему равная «Войне и миру» (см.: XXIX, кн. 1, 112, 117).

Сопоставление в письмах Достоевского замысла «Жития великого грешника» с «Войной и миром» нельзя признать случайным. Писатель лучше, чем кто-нибудь из его современников, понял, что с выходом «Войны и мира» русская литература обрела новые масштабы, неизвестные ей в 1850-х годах. Правда, в письме к Страхову от 24 марта (5 апреля) 1870 г., споря с его оценкой «Войны и мира», Достоевский настаивал: «…явиться <…> с «Войной и миром» – значит явиться после <…> нового слова, уже высказанного Пушкиным, и это во всяком случае, как бы далеко и высоко ни пошел Толстой в развитии уже сказанного в первый раз, до него, гением нового слова» (там же. С. 114). И все же эпопея Л. Н. Толстого явно побуждала Достоевского к творческому соревнованию с ним.[67] «Житием» писатель и надеялся сказать свое новое слово (см.: XXVIII, кн. 2, 334), одержать художественную победу над Толстым и Тургеневым, которых, несмотря на постоянную полемику с ними, он тем не менее признавал авторами «первых вещей» в тогдашней русской литературе (см. письмо к С. А. Ивановой от 8 (20) марта 1869 г.).

Исторической эпопее Толстого Достоевский в «Житии Великого грешника» намеревался противопоставить эпопею внутренней борьбы и духовных исканий современного русского человека, а излюбленному толстовскому герою, молодому человеку из среды «русского родового дворянства» с «законченными формами чести и долга», – члена «случайного семейства», одного из представителей того «беспорядка» и «хаоса», в котором, по диагнозу Достоевского, пребывала жизнь огромного большинства уголков русской действительности после реформы (см. об этом заключительную главу романа «Подросток» – наст. изд. Т. 8; Дневник писателя. 1876. Январь. Гл. 1. § 2).

Достоевский отдавал себе отчет в трудности поставленной задачи. Отсюда особая забота о стилистическом выражении своего нового замысла, отразившаяся в планах «Жития»: «Чтоб в каждой строчке было слышно: я знаю, что я пишу, и не напрасно пишу». Романист видел свою цель в том, чтобы «втиснуть» мысли «художественно и сжато», т. е. пронизать все изложение одной «владычествующей идеей», сделав его кратким, порою даже сухим, но при необходимости, «не скупясь на изъяснения».

Достоевский не случайно дал новому произведению на заключительном этапе обдумывания замысла название «Жития». Писатель стремился подчеркнуть этим глубоко национальный характер избранного им жанра и его основной этической проблематики, органическую связь своего замысла с определившимися в русской литературе еще со времен средневековья поэтическими традициями и моральными исканиями.

Обращению Достоевского к жанру жития, излюбленному в русской литературе XI–XVII вв., по-видимому, способствовала начавшаяся в России в 1850-1860-х годах усиленная деятельность по изданию памятников и разработке истории древнерусской литературы. В это время появляются многочисленные труды Ф. И. Буслаева, А. Н. Пыпина, Н. С. Тихонравова и других ученых, посвященные культуре, литературе, искусству Древней Руси. В 1862 г. было издано «Житие протопопа Аввакума», поразившее современников и оказавшее глубокое влияние на умы. Но и более старинная агиографическая и учительная литература Древней Руси не могла не волновать писателя,[68] которому она была близка своим этическим пафосом, высокой требовательностью к человеку, живым ощущением красоты окружающего мира, активным отношением к добру и злу.[69] В «Житии Великого грешника» Достоевский воспользовался традиционной канвой «жития», в центре которого неизменно находилась столь остро занимавшая его проблема добра и зла, для того чтобы насытить его глубоко современным психологическим и философским содержанием

2

Возникновение нового замысла было подготовлено всем предшествующим творчеством Достоевского, тесно связано с «Записками из Мертвого дома», «Игроком», «Преступлением и наказанием», «Идиотом».

Герой «Жития» – человек горячий и страстный, он «не прощает ничего ложного и фальшивого» в людях. Обстоятельства же, в которых протекает его детство, очень скоро доказывают ему грязь и безобразие «больших», учат презрению к ним: пьянство и «падение» старичков, гостей, учителя; несправедливое обращение с ним развратного отца, его жестокость по отношению к крестьянам; любовные дела мачехи, о которых мальчик узнает случайно и в которые как-то оказывается «ввязан». В нем крепнет «инстинктивное сознание превосходства, власти и силы», своей необыкновенности, просыпается «чувство разрушения». Он находит наслаждение в том, чтобы преступать принятые нормы морали. Краткое указание на чувства, испытываемые им при этом («Сам дивится себе, сам испытывает себя и любит опускаться в бездну»), может быть прокомментировано подробным рассуждением из «Записок из Мертвого дома»: «Точно опьянеет человек, точно в горячечном бреду. Точно, перескочив раз через заветную для него черту, он уже начинает любоваться на то, что нет для него больше ничего святого; точно подмывает его перескочить разом через всякую законность и власть и насладиться самой разнузданной и беспредельной свободой, насладиться этим замиранием сердца от ужаса, которого невозможно, чтобы он сам к себе не чувствовал» (наст. изд. Т. 3. С. 305). Герой «Жития» еще мальчиком проходит через разврат, святотатство, убийство. «Гордая и владычествующая натура» – так определяет его автор. Его, как и Раскольникова в «Преступлении и наказании», мучает кровь, он тоже признается в убийстве («молчание кончается через полтора года признанием о Куликове»); после же монастыря, куда его отдают на исправление, он совершает еще много «страшных злодейств».

«Огромный замысел владычества» после долгих колебаний приобретает конкретную форму: герой «устанавливается <…> на деньгах». Но в отличие от героя «Игрока» Великий грешник хладнокровно обдумывает, способны ли деньги быть «точкой твердой опоры», начинает с воспитания «воли и внутренней силы» («Сила воли – главное себе поставил»), ибо понимает всю трудность задачи «вынести» деньги, «выдержать себя» в роли накопителя. Идея утверждения себя через богатство присутствует и в романе «Идиот» (Ганя Иволгин, Птицын). В «Житии», однако, тема денег получает более широкую социально-психологическую разработку. В том же аспекте она затем развивается в «Подростке» и формулируется в «Дневнике писателя»: «…человек всегда и во все времена боготворил материализм и наклонен был видеть и понимать свободу лишь в обеспечении себя <…> деньгами. Но никогда эти стремления не возводились так откровенно и так поучительно в высший принцип, как в нашем девятнадцатом веке» (Дневник писателя. 1877. Март. Гл. II, § 3).

Гордый, своевольный герой-разрушитель, одержимый идеей денежного могущества, «кончает воспитательным домом у себя и Гасом становится». В «Житии» Достоевский вернулся к задаче, намеченной в «Преступлении и наказании» и прямо поставленной в первоначальных планах «Идиота» (см. об этом: IX, 342–350; наст. изд. Т. 6. С. 622–624), – показать, как «самоотвержение» одерживает в душе человека победу над «безумной гордостью». Герой «Жития», в котором акцентированы сознание своей исключительности, гордость, «гадливость» к людям, стремление господствовать над ними, не всегда находится во власти разрушительных сторон своей натуры. «Многое его иногда трогает сердечно»: сострадание к Хроменькой, «друг, смирный, добрый и чистый, перед которым он краснеет». Он «кается и мучается совестью в том, что ему так низко хочется быть необыкновенным». Тяжелое и некрасивое детство все-таки оставляет в нем теплые воспоминания («поэзия детских лет», «первые идеалы», «страстная вера»). Все это – залог его будущего духовного перерождения. При этом тема любви к людям, побеждающей высокомерие и ненависть, сопрягается, скрещивается с глубоко личной для Достоевского темой религиозных сомнений. Писатель намеревался сделать живым и убедительным воплощением одного из двух противоборствующих начал души героя Тихона Задонского; второе, антихристианское, начало должен был символизировать «антитез Тихону» – Ростовщик, «человек ужасный», внушивший герою идею накопления. Процесс религиозно-нравственной борьбы, совершающийся в герое, Достоевский рассматривал как черту типично национальную (ср. запись от 1 января 1870 г. о типе из коренника).[70] С «Житием», таким образом, было тесно связано развитие представлений писателя о русском человеке и его характере.

Личность и сочинения Тихона Задонского (в миру Тимофея Савельевича Соколова (Соколовского), 1724–1793), воронежского и елецкого епископа, с 1769 г. удалившегося в Задонский монастырь, могли заинтересовать Достоевского еще в Сибири или, что более вероятно, в начале 1860-х гг.,[71] когда вышло в свет пятнадцатитомное собрание его произведений, а затем несколько его жизнеописаний. Об устойчивости интереса писателя к Тихону свидетельствуют и его признание в письме к А. Н. Майкову от 25 марта (6 апреля) 1870 г. о том, что Тихона он «принял в свое сердце давно с восторгом» (XXIX, кн. 1, 118), и его более позднее высказывание: «А кстати: многие ли знают про Тихона Задонского? Зачем это так совсем не знать и совсем дать себе слово не читать? Некогда, что ли? Поверьте, господа, что вы, к удивлению вашему, узнали бы прекрасные вещи» (Дневник писателя. 1876. Февраль. Гл. I, § 2).

Жизнеописанием Тихона подсказан выбор для второй части «Жития» ситуации: Тихон и ребенок. Тихон преподавал в Новгородском духовном училище и в Тверской семинарии. Став воронежским епископом, он основал ряд школ, которые нередко посещал. В Задонском монастыре, по утверждению биографов, его много раз видели окруженным детьми, которых он стремился приохотить к посещению церковных служб. Христианское воспитание детей было частой темой проповедей Тихона. Переживания героя «Жития» не случайно оказались близки и понятны ему. Во всех жизнеописаниях Тихона говорится, что он знал приступы тоски, отчаяния, сомневался в своем религиозном подвиге, боролся с природными вспыльчивостью и гордостью. В планах «Жития» получил также отражение факт, относящийся к последнему периоду жизни Тихона: выйдя из себя, его противник в споре, богатый дворянин, знаток французской и английской философии, дал Тихону пощечину, тот в ответ низко поклонился и попросил прощения у своего врага.[72] В «Житие» вошел и еще один характерный для легендарной биографии Тихона эпизод: «Тихон говорит одной барыне, что она и России изменница и детям злодейка». По преданию, Тихон очень часто не допускал к себе разрумяненных и напудренных дам, говоря: «Смертное свое тело убирают и украшают, а о доброте душ своих едва ли когда вспомнят».[73]

По учению Тихона, зло необходимо, неизбежно для рождения добра, истинного и неподдельного. Победи себя, призывал он, победи «смирением гордость, гнев кротостию и терпением, ненависть любовию».[74] Человек должен быть признателен судьбе за искушения, беды и страдания: именно благодаря им он может познать себя и узнать зло, которое кроется в его сердце. Лишь на трудном и горестном пути открываются цели упорной работы над собой, которая дает ценность и смысл человеческому существованию. Возможность просветления и очищения, по убеждению Тихона, открыта любому человеку, какие бы преступные деяния ни отягощали его совесть: «Прииде сын божий грешники спасти, не такие и такие, но всякие, какие бы они ни был и…».[75] Тихон не раз говорил о прощении и обращении великого грешника, о житии нераскаянном и житии новом (курсив наш. – Ред.), например: «И уже прежнее твое житие скаредное и скверное не повредит тебе, как тьма вышедшему на свет. Тьма – нераскаянное житие и заблуждение; свет – покаяние и исправление Ты, отрекшися прежнего своего жития и начнеши новое, как из тьмы на свет вышел…».[76]

В своих сочинениях Тихон настойчиво возвращается к мысли о победе над собой, как бы опасаясь возможности ее ложного истолкования. Тезис этот у Тихона направлен против гордости и самолюбия. Великий же грешник находит в нем опору своей мечте «быть величайшим из людей». Герой «Жития» стремится одолеть страсти и победить слабости, которые могут отвлечь его от главной цели – подчинить себе людей и владычествовать. Он далек от истинного смирения («смирения в сердце»).

По мысли Тихона, напрасно считает, что победил себя, и тот, кто, отвергая чины и титулы мирские, хочет, чтобы его почитали за святость, и тот, кто, называя себя «паче всех грешником», не позволяет другим сказать о себе что-нибудь подобное: «…как серп сличенную выю носят, но внутрь ум возносят», – пишет он.[77] Подлинное смирение означает высшую духовную свободу. Этот пункт учения Тихона привлек внимание Достоевского своей созвучностью его идеям. «Все о смирении и о свободной воле» – одна из тем бесед героя и Тихона, указанных в рукописи «Жития».[78] Интерес к теме смирения и свободы, как она разработана у Тихона, не ослабел у Достоевского и впоследствии (ср. в романе «Братья Карамазовы»).

Победив себя и обретя через смирение духовную свободу, человек, по Тихону, получает способность полного, светлого, яркого восприятия природы. Человека и мир он рассматривал рожденными не для враждебного противостояния, но для радостного слияния друг с другом Чувство единства вещей и явлений в боге (в качестве источника своего настроения Тихон указывает на псалмы царя Давида) пронизывает его вдохновенные гимны красоте природы. В «Житии» Достоевский находит очень точное определение («вселенская радость живой жизни») для обозначения этого глубоко импонировавшего ему чувства, которое уже после «Жития» в полную силу прозвучало в «Подростке» и особенно в «Братьях Карамазовых».

Среди «противоречий» влиянию старца, которые Великому грешнику предстоит преодолеть, названы идеи О. Конта («…образование (Конт, Атеизм. Товарищи). Образование мучит его, и – идеи, и философия, но он овладевает тем, в чем главное дело»). Это первое упоминание имени французского философа в творчестве Достоевского. Процитированную запись от 3(15) мая 1870 г. дополняет и поясняет заметка в черновых материалах к «Бесам»: «Все эти философские системы и учения (позитивизм и Конт и проч.) являлись не раз (новый факт и возрождение) и ужасно скоро, бесследно и почти неприметно ни для кого вдруг исчезали. И не потому, что их опровергали, о, нет, – просто потому, что они никого не удовлетворяли… Тогда как другие идеи (христианство и пр.) вдруг расходились по всей земле, овладевали миром, и вовсе не потому, что были доказаны, а просто потому, что всех удовлетворяли…» (XI, 144). Позитивистская теория выступает, таким образом, как антитеза христианству, наиболее яркое воплощение безверия.

Имя основоположника позитивизма было известно Достоевскому, вероятно, еще с 1840-х гг. Его сочинения были в библиотеке петрашевцев;[79] на собрании зимою 1848 г. Н. С. Кашкиным была прочитана «Речь о задачах общественных наук», учитывавшая и точку зрения Конта.[80] П. П. Семенов-Тян-Шанский рассказывает в своих воспоминаниях, что Контом увлекался в пору своего пребывания во Франции Спешнее, а также, что среди прочитанных Достоевским – участником кружка Петрашевского французских сочинений был и «Cours de philosophie positive» О. Конта.[81] В 1857 г. Конт умер, но влияние позитивизма на Западе продолжало расти. В 1860-х гг. эта философия широко распространилась и в России. Начиная с 1865 г. ведущие журналы («Современник», «Русское слово», «Отечественные записки» и др.) помещали статьи о Конте и его учении. В 1867 г. в Петербурге вышла книга «Огюст Конт и положительная философия: Изложение и исследование Г. Г. Льюиса и Дж. С. Милля/Пер. под ред. Н. Неклюдова и Н. Тиблена», и П. Л. Лавров напечатал пространную рецензию на нее.[82] Ряд публикаций, посвященных Конту, появился и в 1869 г.[83] Часть этих журнальных материалов могла быть известна Достоевскому. Они знакомили со вторым этапом деятельности философа, когда Конт писал свою «Système de politique positive», посвященную вопросам социального и политического переустройства общества. Внимание Достоевского прежде всего должны были привлечь контовская постановка проблемы любви к человеку и вопрос о пересоздании мира на началах разума и опыта. Конт руководствовался мыслью об общем интересе человечества. Считая недостаточным евангельский принцип «возлюби ближнего как самого себя» и провозглашая принцип «люблю тебя больше, чем себя, и себя люблю только ради тебя», он объявил постыдной и преступной всякую заботу о себе. Успешного искоренения эгоистических инстинктов, подчинения их социальным чувствам Конт мечтал добиться путем позитивного воспитания, основанного на строжайшей регламентации. При этом он не просто сбрасывал со счетов эгоистическое, своевольное начало в человеке, – говоря словами Достоевского, в его системе «натура» вообще не бралась «в расчет» (VI, 197). Французский мыслитель исходил из идеи о бесцветности, ничтожности людского большинства, которое для его же блага следует заставить жить по программе. Контовский способ осчастливить человечество не мог не вызвать неприятие Достоевского. Писателю могли показаться любопытными и представления Конта о так называемой духовной власти в обществе, устроенном на началах позитивизма (власти, направляющей духовное развитие, в отличие от светской, занимающейся производством и распределением). Конт много и дифирамбически писал об устройстве католической церкви. Он считал, что усовершенствование ее с помощью позитивных принципов даст образцовую организацию власти в будущем обществе. Пытаясь практически решить вопрос, Конт обращался к ордену иезуитов с предложением создать религиозно-политический союз для совместных действий. В этих взглядах Конта Достоевский мог найти подтверждение своей мысли о возможности объединения клерикалов и «обладателей» рационалистических рецептов облагодетельствования общества, в первом приближении сформулированной в «Идиоте» («Ведь и социализм – порождение католичества и католической сущности!» – наст. изд. Т. 6. С. 544). Конт не был утопическим социалистом, но был учеником Сен-Симона и сам выступал в качестве автора проекта социального переустройства общества. Именно с этой стороны он и мог заинтересовать Достоевского.[84]

Одним из эпизодов биографии героя «Жития» должен был стать эпизод увлечения хлыстовщиной. У Достоевского были серьезные причины для того, чтобы заставить Великого грешника в поисках подлинной веры преодолеть соблазн именно этого учения. Писатель, вообще следивший за изданиями по истории раскола (см.: VII, 393–395), по-видимому, знал литературу, посвященную хлыстам и скопцам. Его интерес к ней мог зародиться еще в юношестве, в пору обучения в Инженерном училище, когда он слышал рассказы старшего писаря Игумнова об «Инженерном замке, о жительстве в нем в 20-х годах секты «людей божиих», об их курьезных радениях.»[85] В поле зрения Достоевского должна была попасть часть публиковавшихся во второй половине 1860-х гг. научных трудов, газетных и журнальных материалов о хлыстах, которые иногда носили информационный характер, но нередко заключали в себе и попытки осмыслить причины их успешной деятельности или давали обстоятельный анализ их учения.[86] Не прошло, вероятно, мимо Достоевского и нашумевшее «плотицынское дело», т. е. начавшийся в январе 1869 г. процесс купца М. К. Плотицына, главы тамбовских скопцов, хранителя общественного скопческого капитала; процесс этот подробно освещался в «Современных известиях», «Голосе», «С.-Петербургских ведомостях» и других газетах. Подтверждением того, что Достоевский читал какие-то из названных статей, книг, корреспонденции, является упоминание в повести «Вечный муж» «хлыстовской богородицы», которая «в высшей степени сама верует в то, что она и в самом деле богородица» (по поводу характеристики Натальи Васильевны Трусоцкой – IX, 27). Рассуждения о хлыстовщине в связи с осмыслением проблемы национального характера оставили след и на страницах «Идиота». Исступленная духовная жажда, страстность поисков нравственной истины приводили к тому, что «…у нас образованнейшие люди в хлыстовщину даже пускались… – говорит здесь Достоевский устами князя Мышкина. – Да и чем, впрочем, в таком случае хлыстовщина хуже, чем нигилизм, иезуитизм, атеизм? Даже, может, и поглубже еще!» (наст. изд. Т. 6. С. 546). В том же направлении работала мысль писателя и при обдумывании планов «Атеизма», а затем «Жития». В последнем его мысли приняли уже форму выводов: «Это просто тип из коренника, бессознательно беспокойный собственною типическою своею силою, совершенно непосредственною и не знающею, на чем основаться. Такие типы из коренника бывают часто или Стеньки Разины, или Данилы Филипповичи или доходят до всей хлыстовщины и скопчества».

В хлыстовском учении Достоевского несомненно должны были заинтересовать идеи обожествления человека, абсолютной власти «Христов» и «пророков» хлыстовского корабля над рядовыми его членами. По учению хлыстов, Христом может объявить себя каждый (если он достиг высшей, по хлыстовским понятиям, ступени нравственного совершенства – так называемого таинственного воскресения). Дерзко объявляли себя богами и внушали фанатическую веру в себя хлыстовский Саваоф Данила Филиппович, «Христос» Иван Тимофеевич Суслов (при котором состояли 12 апостолов и богородица) и их последователи – Прокофий Лупкин, Андрей Селиванов, Василий Радаев. «Я сам бог», – заявляет в духе хлыстов герой «Жития» Хроменькой. Он подвергает ее кротость и терпение бесконечным испытаниям, не в силах преодолеть соблазна полной власти над душой и телом жертвы: «Тогда полюблю, когда все сделаешь». «В отклонениях фантазии» его – «мечты бесконечные, до ниспровержения бога и постановления себя на место его». Почва для таких «отклонений» подготовлена рассказами лакея Осипа («Подружился с Осипом, о хлыстах, вместе чуть не спят»). Психологическая загадка власти двух родственных сект – хлыстовской и скопческой – над русскими умами продолжала волновать Достоевского также в «Бесах» (наст. изд. Т. 7. С. 396) и «Братьях Карамазовых» (наст. изд. Т. 9. С. 101, 109).

Идейная насыщенность замысла «Жития» объясняет его особое место в творчестве Достоевского. «Житие» явилось своеобразным арсеналом идей и образов для последующих трех романов писателя. Так, углубление, обогащение замысла романа «Бесы», задуманного как тенденциозное, памфлетное произведение, было определено тем, что некоторые черты Великого грешника Достоевский передал Князю – Ставрогину, занявшему в романе подобающее ему центральное место.[87] Записи, публикуемые под № 4, послужили материалом для создания образа Тихона в этом же романе (см.: XI, 5-30). Из «Жития» перешла в «Бесы» и Хроменькая, преобразившаяся в Марью Тимофеевну Лебядкину.

Заглавием своего неосуществленного замысла, в несколько измененном, правда, виде («Подросток. Исповедь великого грешника, писанная для себя»), писатель предполагал воспользоваться в один из начальных моментов работы над следующим романом, названным в конце концов «Подросток» (см.: XVI, 48). Главный персонаж этого произведения тоже в значительной мере является сколком с Великого грешника: он горд, ожесточен унижениями, перенесенными в пансионе, страстен. Выстраданная им идея накопления не может целиком завладеть его сознанием. История отклонений от нее, колебаний, которая некогда должна была составить первую часть романа, посвященного детским и юношеским годам Великого грешника, нашла свое воплощение в «Подростке». Тем самым частично была решена поставленная в «Житии» задача – написать историю души, изобразить становление личности.[88]

С образом Великого грешника генетически связаны главные герои последнего романа писателя. К Дмитрию Карамазову ведут записи: «начало широкости», «сладострастие», «разгул»; в характере Ивана отражена богоборческая линия «Жития»; в характере Алексея – мотив послушничества. Тема монастыря и старчества, намеченная в «Житии» как одна из самых главных, получила в «Братьях Карамазовых» углубленное развитие. Тихон Задонский стал одним из прототипов Зосимы. «Монастырскими» записями «Жития» в какой-то степени предопределена композиция шестой книги второй части романа. Соотносится с «Житием» и тема детей и детской психологии в «Братьях Карамазовых»: образы Коли Красоткина – «прелестной натуры, хотя и извращенной», и Лизы Хохлаковой, в которой есть «что-то злобное и в то же время что-то простодушное» (наст. том. С. 53, 79). Детская дружба прикованной к креслу Лизы и Алеши Карамазова – новый вариант отношений героя «Жития» и Хроменькой.[89]

Как свидетельствуют письма Достоевского А. Н. Майкову, H. H. Страхову, С. А. Ивановой от конца 1868 – конца 1870 г., замысел «Жития» был очень дорог писателю. Однако цикл романов под общим названием «Житие великого грешника» так и не был написан. Рукопись Жития» помогает уяснить причины «обреченности» замысла. Внимательный анализ ее свидетельствует о том, что писателю упорно не давалась идея «преодоления греховности». По справедливому наблюдению А. Л. Бема в планах «Жития» «преступный лик героя вырисован четко и психологически убедительно, лик просветленный рисуется смутно»; даже встреча с Тихоном «скорее укрепляет грешника в его ложном пути, чем ведет его на путь просветления», а в одной из заключительных записей о «не побежденном в своей гордости, не способном на подлинный акт смирения и раскаяния» герое говорится: «Застрелиться хотел…». Таким образом, «почти до конца герой «Жития» пребывает в своей гордыне, пути преодоления которой в сохранившемся плане не даны».[90] Достоевскому не удавалось в соответствии со своим замыслом убедительно изобразить духовный переворот, эволюцию от мрачного преступления к подвигу и деятельности на благо людей.

(1) Брат Миша. – Об отношениях Достоевского и его старшего брата Михаила в детские годы А. М. Достоевский вспоминает: «Оба старшие брата были погодки, росли вместе и были чрезвычайно дружны между собою. Дружба эта сохранилась и впоследствии, до конца жизни старшего брата. Но, несмотря на эту дружбу, они были совершенно различных характеров» (Достоевский А. М. Воспоминания. Л., 1930. С. 43).

(2) Любовь к Куликову. – Куликов (подлинная фамилия – Кулишов) – один из персонажей «Записок из Мертвого дома», арестант особого отделения, человек «живучий, сильный, с чрезвычайными и разнообразными способностями» (наст. изд. Т. 3. С. 468, 541). Куликов – Кулишов встречается также в набросках «Смерти поэта», (Романа о Князе и Ростовщике) и в черновых материалах к роману «Бесы».

(3) Брутилов. – Николай Брусилов – товарищ А. А. Альфонского (см. о последнем ниже, с. 418–419).

(4) «Thérèse-philosophe». – Полное название данной книги: Thérèse-philosophe, ou Mémoires pour servir à l'histoire du P. Dirrag et de Mademoiselle Eradice. La Haye, [1748]. Эта книга эротического содержания приписывается Ж.-Б. Аржану (1704–1771). Достоевский упоминает ее в романе «Игрок».

(5) Брин – возможно, имеется в виду С. Ф. фон Брин (1806–1876), генерал-лейтенант Семеновского полка (с 1849 г.), состоявший в свите императора.

(6) Humboldt. – Речь идет об Александре фон Гумбольдте (1769–1859), знаменитом немецком естествоиспытателе, путешественнике и ученом. Достоевский высоко ценил Гумбольдта, уважая в нем «универсальную мысль», «огромное образование», «знание, не по одной своей специальности» (см. письмо к А. Ф. Герасимовой от 7 марта 1877 г – XXIX, кн. 2,144). Герой «Жития», мечтающий о власти и «непомерной высоте над всем», задумывается об образовании как об одном из путей достижения своей цели: «Сколько надо знать наук…»; «надо <…> чтоб и в этом (в науке, – Ред.) он был выше и лучше». Отсюда его интерес к Гумбольдту (ср. характеристику Гумбольдта у В. С. Печерина: «… он <…> умер в маститой старости с безмятежным спокойствием высокого ума, все постигшего и ничему не покорившегося» – Наше наследие. 1989. Вып. 3 (9). С. 98). Упоминание в «Житии» имени этого ученого связано также с темой человека и природы. Ее решение у Гумбольдта сходно со взглядами на этот счет Тихона Задонского (см. выше, с. 413). Работая над «Космосом», основным своим трудом, ученый стремился создать опыт «физического мироописания», т. е. «созерцания всего <…> сущего в пространстве <…> как в одно время существующего целого природы» (Гумбольдт А. фон. Космос: Опыт физического мироописания /Пер с нем. Н. Фролова. СПб., 1848. Ч. 1. С. 34). Находясь под обаянием «величавого воззрения на природу», выраженного в 103-м псалме царя Давида и 37-й главе Книги Иова, Гумбольдт с восхищением писал: «Столь же живописно (в них) изображение отдельных явлений, сколь искусно расположение плана целого дидактического творения» (см.: Там же. М., 1851. Ч. 2. С. 39–40).

(7) Ем виноград. – Общий смысл записи неясен. Ср. сходный мотив в подготовительных материалах к роману «Идиот»: «…уединил себя от семейства (груши и виноград)» (IX, 140).

(8) …mon мушвар. – Мушвар (франц. mouchoir) – платок.

(9) Матушкины дети у Сушара и у Чермака… – Николай Иванович Сушард (Драшусов) – француз, готовивший братьев Достоевских к поступлению в пансион Чермака (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. С. 64–66). Фигурирует также в черновиках романа «Подросток» (XVI, 74; в окончательном тексте– Тушар). Леонтий Иванович Чермак – содержатель частного пансиона в Москве, в котором старшие мальчики Достоевские учились в 1834–1837 гг., подробно о Л. И. Чермаке см. в статье Г. А. Федорова «Пансион Л. И. Чермака в 1834–1837 гг. (по новым материалам)» (Ф. М. Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1974. Т. 1. С. 241–245). О Достоевском-пансионере его соученик В. М. Каченовский рассказывал: «…это был сериозный, задумчивый мальчик, белокурый, с бледным лицом. Его мало занимали игры: во время рекреаций он не оставлял почти книг, проводя остальную часть свободного времени в разговорах со старшими воспитанниками пансиона…» (Моск. ведомости. 1881, 31 янв. № 31). Вспоминая о времени своего учения у Чермака, Достоевский писал: «Бывая в Москве, мимо дома в Басманной (в котором находился пансион Чермака. – Ред.) всегда проезжаю с волнением» (см. письмо к В. М. Каченовскому от 16 октября 1880 г. – XXX, кн. 1, 219).

(10) Lambert. – Впервые имя Ламбер (Ламберт) появляется у Достоевского в повести «Крокодил», в качестве эпиграфа к которой взята фраза: «Ohé, Lambert Où est Lambert? As-tu vu Lambert?» («Эй, Ламбер! Где Ламбер? Видел ли ты Ламбера?») (см.: Алексеев М. П. Об одном эпиграфе у Достоевского // Проблемы теории и истории литературы. М., 1971. С. 367–372). Евгений Ламберт, «иностранец», поступивший 23 ноября 1832 г., фигурирует в списке пансионеров Л. И. Чермака за 1833 г. Братья Достоевские учились с ним по меньшей мере год (см.: Ф. М. Достоевский: Материалы и исследования. Т. 1. С. 248–249). В «Житии» Ламберт изображен как воплощение злобного, разрушительного начала, которое герой ощущает в самом себе. В той же роли он переходит затем в роман «Подросток».

(11) Альфонский… – А. А. Альфонский (1796–1869) – известный московский ученый-медик; с 1817 г. служил вместе с отцом Достоевского ординатором и консультантом в Мариинской больнице для бедных, с 1830 г. – главным врачом в Воспитательном доме; с 1819 г. преподавал в Московском университете хирургию, впоследствии был деканом медицинского факультета, проректором и ректором университета (см.: Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. Московского университета… М., 1855. Ч. 1. С. X, XIX, 1–3). Его первая жена была близким другом М. Ф. Достоевской; вторым браком Альфонский был женат, как пишет брат писателя, на «знатной барыне» Е. А. Мухановой (1800–1876), сестре декабриста П. А. Муханова (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. С. 31). Газетное сообщение о смерти Альфонского 4 января 1869 г. (см., например, некролог: Современные известия, 1869. 2 февр. № 31) могло оживить детские воспоминания Достоевского об этом человеке. В «Житии» отражен, например, такой факт биографии Альфонского, как его вторая женитьба (см. запись: «У великосветской жены А<льфонско>го (мачехи героя)…»). Семья Альфонских упоминается также в черновых рукописях романа «Бесы».

(12) …чтение Карамзина. Арабские сказки. – Достоевский, по собственному признанию в письме к H. H. Страхову от 2(14) декабря 1870 г., «возрос на Карамзине» (XXVIII, кн. 1, 153). «Бедная Лиза», «Письма русского путешественника», «История государства Российского» входили в круг семейного чтения в доме его родителей. В частности, «История», как отмечает А. М. Достоевский, была для писателя в детстве «настольною книгою, и он читал ее всегда, когда не было чего-либо новенького», тем более что в доме был «свой экземпляр» этого сочинения (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. С. 68–69). По собственным словам Достоевского, к десяти годам он «уже знал почти все главные эпизоды русской истории из Карамзина…» (Дневник писателя. 1873. Гл. XVI). «Историю» по рекомендации Достоевского читали и его дети (см.: Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской. М.; Пг., 1922. С. 91). Сказки из «Тысячи и одной ночи» (выходили в России с конца 60-х гг. XVIII в. в переводах с французского) рассказывала детям Достоевским «часто гостившая» в доме «старушка Александра Николаевна» (см.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. СПб., 1883. Т. 1. С. 9).

(13) О Суворове… – Великого грешника, «упражнявшего» волю («…раны и сожигания…», «порезал себя для пробы»), личность Суворова могла особенно привлечь потому, что этот от природы слабый здоровьем человек обладал несгибаемой волей, огромной силой духа и поразительной, казавшейся современникам таинственной способностью воздействия на людские массы. Достоевскому наверняка были известны некоторые из многочисленных журнальных публикаций и книг о Суворове, выходивших во времена его детства, молодости и в пору его работы над «Житием» (см., например: История генералиссимуса, князя Италийского, графа Суворова – Рымникского, от самого начала вступления его в службу до его кончины… М., 1812. Ч. Ï–2; Анекдоты князя Италийского, графа Суворова – Рымникского / Изд. Е. Фуксом. СПб., 1827; Рус. вести. 1842. № 1–6; Москвитянин. 1842. № 4–6, 12; 1843. № 1–3, 8; 1844. № 1, 5-10; 1845. № 1, 5, 6; Полевой Н. А. История князя Италийского, графа Суворова-Рымникского… СПб., 1843; Биография А. В. Суворова, им самим писанная в 1786 году, сообщенная Д. П. Голохвастовым. М., 1848; Рус. архив. 1868. Стб. 1865–1866; 1869, № 2; Русские люди: Жизнеописания соотечественников, прославившихся своими деяниями. СПб.; М., 1866. Т. 1. С. 173–296).

(14) Анна и Василиса бежали… – Анна (кухарка) и Василиса (прачка) – крепостные, принадлежавшие родителям Достоевского еще до покупки ими села Дарового. Достоевский-отец считал Василису «подозрительной», обвинял в кражах и пьянстве. Мария Федоровна соглашалась с мужем и хотела поскорее отделаться от неугодной прислуги (см.: Нечаева В. С. В семье и усадьбе Достоевских: Письма M. A и М. Ф. Достоевских. М., 1939. С. 96–99, 100, 139). Тем не менее побег Василисы очень огорчил Достоевских, ибо «бросал тень на худое житье» у них «крепостным людям» (Достоевский А. М. Воспоминания С. 29).

(15) Такие типы из коренника бывают часто или Стеньки Разины, или Данилы Филипповичи… – В «Записках из подполья» Достоевский, вероятно, находясь под впечатлением книги Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (2-е изд., доп. СПб., 1859), писал о Разине как о «кровопроливце» (наст. изд. Т. 4. С. 468; ср. близкую трактовку Разина в черновых материалах к «Бесам» – XI. 146). Упоминание имени Разина в связи с размышлением о типе из «коренника» («коренник» – коренной, исконный: устаревшее и просторечное) позволяет предположить, что не менее существенной, чем книга Костомарова, была для Достоевского в данном случае статья Н. В. Шелгунова «Русские идеалы, герои и типы» (Дело. 1868. № 6). Полемизируя с автором «Бунта Стеньки Разина» Шелгунов утверждал: «Разин был <…> органический продукт страны, в этом и секрет его изумительной нравственной силы» (с. 90). Данила Филиппович – хлыстовский Саваоф, крестьянин Юрьевецкого уезда Костромской губернии; по преданию, «явился» в 1631 г. во Владимирской губернии, Муромском уезде, Стародубской волости, на горе Городине; проповедовал во Владимирской, Костромской, Нижегородской и Московской губерниях свое учение, заключавшееся в 12 заповедях; в 1700 г. умер («вознесся») в Москве (см.: Мельников П. И. (Андрей Печерский). Собр. соч. М., 1963. Т. 6. С. 261–266).

(16) (Увлекается чем-нибудь ужасно, «Гамлетом» н<а>прим<ер)>.– Восхищение «Гамлетом» героя «Жития» – замысла, в котором отражены религиозные сомнения Достоевского, связано с интересом Великого грешника к волновавшим писателя темам жизни и смерти, к вопросу о загробном существовании (ср.: Шекспир и русская культура / Под ред. М. П. Алексеева. М.; Л., 1965. С. 590–597)

(17) «Жители луны». – Имеется в виду популярная в 1830-х гг. в Европе и России книга «О жителях Луны и о других достопримечательных открытиях, сделанных астрономом сир Джоном Гершелем во время пребывания его на мысе Доброй Надежды» (Пер. с нем. СПб., 1836). Книга эта содержит фантастические сведения о мнимых открытиях Дж. Гершеля, сообщенные его помощником А. Грантом (см. рецензию B. Г. Белинского в № 11 «Молвы» 1836 г. – Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1953. Т. 2. С. 226). Историю этой мистификации см.: Библиотека для чтения. 1836. Т. 16, ч. 2. Отд. 6. С. 66–79.

(18) Манго… – Француз Манго, «мужчина лет 45-ти, очень добродушный <…> всегда хладнокровный и обходчивый», был надзирателем в пансионе Л. И. Чермака (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. C. 99). Упоминается также в «Преступлении и наказании».

(19) Albert и он срывают звезду с венца… – Достоевский имел возможность наблюдать лично (см. запись № 76 в Сибирской тетради– наст. изд. Т. 3. С. 546), что «грех святотатства», «в сибирских табелях ссыльных, сделался <…> каким-то видом неизлечимой и постоянной болезни»; ср. статью С. В. Максимова «Народные преступления и несчастия» (Отеч. зап. 1869. № 4. С. 329), с которой Достоевский, возможно, был знаком.

(20) Один, но подробный психологический анализ, как действуют на ребенка произведения писателей, н<а>п<ример> «Герой нашего времени». – О воздействии творчества Лермонтова на Достоевского см.: Гроссман Л. Библиотека Достоевского: По неизданным материалам. Одесса, 1919. С. 79–82; Кирпотин В. Я. Ф. М. Достоевский: Творческий путь (1821–1859). М., 1960. С. 98–105.

(21) Театр. «Сядь ко мне на колени». – По-видимому, в этой записи намечен эпизод, напоминающий сцену из рассказа «Маленький герой» между одиннадцатилетним мальчиком и блондинкой-насмешницей.

(22) Он ужасно много читал (Вальтер Скотт и проч.). – Упоминание В. Скотта автобиографично. Достоевский очень ценил творчество шотландского романиста. В журнальной редакции «Неточки Незвановой» он писал о нем как о поэте «чувства семейственности», доведенного «до высочайшего исторического значения» и представленного «как условие сохранения всего человечества» (II, 451), а в письме к Н. Л. Озмидову от 18 августа 1880 г. подчеркивал: «Вальтер Скотт <…> имеет высокое воспитательное значение» – и вспоминал: «…12-ти лет я в деревне во время вакаций прочел всего Вальтер Скотта и <…> захватил с собой в жизнь из этого чтения столько прекрасных и высоких впечатлений, что <…> они составили в душе моей большую силу для борьбы с впечатлениями соблазнительными, страстными и растлевающими» (XXX, кн. 1, 212).

(23) О классическом образовании у Чермака (Гер Тайдер.) – Карл Тайдер – гувернер в пансионе Л. И. Чермака; значится в списке педагогов пансиона за 1834 г Занимался с воспитанниками немецким языком (см.: Ф. М. Достоевский: Материалы и исследования. Т. 1. С. 248).

(24) Сухость рассказа, иногда до «Жиль Блаза». – «Любимым писателем Достоевского был Диккенс, но еще любил он и не раз рекомендовал мне прочесть «Жиль Блаза»…» – писала Е. А. Штакеншнейдер (Ф М. Достоевский в воспоминаниях современников. M, 1964. Т. 2. С. 320) В особенности Достоевского восхищала в «Истории Жиль Блаза из Сантильяны» (1717–1735) сцена между героем и архиепископом Гренадским (см.: XXIV, 30). В указанном выше письме к Н. Л. Озмидову Достоевский советовал включить в круг чтения подростка это произведение А. Р. Лесажа (1668–1747) Приступая к «Житию», Достоевский в какой-то мере ориентировался на характеризующуюся «наивной четкостью» манеру Лесажа (см… Комарович В. Ненаписанная поэма Достоевского. С. 199).

(25) Умнов и Гоголь…; см. также с. 322: …говорит Хроменькой, что Умнов дурак… – Гимназист Ванечка (Иван Гаврилович) Умнов, сын Ольги Дмитриевны Умновой, был дружен с братьями Достоевскими в их детские годы. Он знакомил их со многими новинками литературы: «Домом сумасшедших» А. Ф. Воейкова, «Коньком-Горбунком» П. П. Ершова (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. С. 43, 70–71) и, как свидетельствует эта запись, произведениями Н. В. Гоголя. М. С. Альтман сопоставляет Разумихина из «Преступления и наказания» и Умнова как людей вовсе неразумных, а всего лишь рассудительных (см… Альтман М. С. Достоевский: По вехам имен. Саратов, 1975. С. 191).

(26) (Мечты о путешествиях, Кук с Хроменькой). – Достоевский рассказывал, что он «очень любил читать путешествия, и, под влиянием такого чтения, пламенною мечтою его сделалось посетить Венецию, Константинополь и вообще Восток, сильно занимавший его воображение» (Достоевский Ф M Полн. собр. соч. СПб., 1883. Т. 1 С 23) Кук Джемс (1728–1779) английский мореплаватель, открывший Новую Зеландию и ряд островов в Тихом океане.

(27) …Гоголя знает и Пушкина… – Герой Достоевского, как и он сам, «воспитывался на Пушкине и Гоголе» (Достоевский Ф. М. Полн. Собр. соч. СПб, 1883. Т. 1. С. 276; Достоевский А. М. Воспоминания. С. 69–70, 78–79).

(28) Иаков поклонился три раза. – В Библии Иаков поклонился своему брату Исаву семь раз (см.: Бытие, гл. 33, ст. 3). Незадолго до смерти он поклонился «на возглавие постели», взяв с Иосифа клятву, что тот не похоронит его в Египте (там же, гл. 47, ст. 29–31).

(29) Лакей Осип… – Денщик Осип служил в семье Масловичей – дальних родственников Достоевских, и часто бывал в доме родителей писателя (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. С. 100–101).

(30) Убили Орлова; см также с. 318: С Куликовым силу духа выказывает <…> беглого солдата, разбойника, зарезали вместе. – «Знаменитый разбойник Орлов, из беглых солдат», – один из арестантов в «Записках из Мертвого дома». Он описан Достоевским как «железный характером человек», «с страшной силой воли и с гордым сознанием своей силы», который «мог повелевать собою безгранично, презирал всякие муки и наказания и не боялся ничего на свете» (см.: наст. изд. Т. 3. С. 255–256).

(31) Через 1½ года – А<льфонско>го убивают крестьяне. (?); см. также ниже: А<льфонско>го задурившего в деревне, могли убить крестьяне… – Эти строки навеяны обстоятельствами гибели отца писателя. Одним из убийц его был Ефим Максимов – дядя сироты Екатерины Александровой, которая девочкой была взята М. Ф. Достоевской из деревни, выполняла в доме обязанности горничной и которую отец писателя после смерти жены сделал своей наложницей (см.: Нечаева В. С. В семье и усадьбе Достоевских. С. 56–59).

(32) (NB. Хорошенько прочесть описания зверей: Гумбольдта, Бюффона, русских). – В «Картинах природы с научными объяснениями» (Пер. с нем. М., 1855. Ч. 1,2) А. фон Гумбольдт, преследуя одновременно «литературную и чисто научную» цели, пытался дать «изящную обработку предметов естественной истории» (Ч. 1. С. VII, IX), в частности «живые» описания животных Южной Америки (Ч. 1. С. 54–57, 86–90, 141–142, 206–214; ч. 2. С. 28–32, 46–57). В многотомном курсе естественной истории Ж. Бюффона («Histoire naturelle générale et particulière…») описания животных занимают тома 4-15 (Paris, 1753–1768); см. также русские переводы: 1) Всеобщая и частная естественная история графа де Бюффона… СПб., 1789–1808. Ч. 1– 10 (животному миру здесь посвящены ч. 6-10), 2) Бюффон для юношества, или Сокращенная история трех царств природы, сочиненная Петром Бланшардом. М., 1814. Т. 1–5 (описания животных находятся в т. 1–4). Из русских «описаний зверей» Достоевский, вероятно, мог иметь в виду сочинения И. А. Двигубского (Изображения и описания животных Российской империи. М., 1817. Ч. 1-11; Опыт естественной истории всех животных Российской империи. М., 1829–1831. Ч. 1–4) и А. Л. Ловецкого (Краткое начертание естественной истории животных… М., 1825–1827. Ч. 1–2).

(33) О медведе. – Эта запись (так же как и несколько более ранняя: «Дай бог доброй ночи нам и всем диким зверям») предвосхищает тему одного из поучений старца Зосимы в романе «Братья Карамазовы». Внушая слушателям мысль о безгрешности незлобивости, доверчивости животных и о том, что «с ними Христос еще раньше нашего», Зосима приводит случай с «великим святым» Сергием Радонежским (ср.: Избранные жития святых, кратко изложенные по руководству Четиих Миней, Сентябрь. М., 1860. С. 136), который в лесной глуши «бесстрашно» вышел навстречу свирепому медведю: зверь взял из его рук кусок хлеба и «отошел» «послушно и кротко» (см.: наст. изд. Т. 9. С. 331).

(34) О том, что такое сатана? – Ср.: Сочинения преосвященного Тихона… Т. 15. С. 190–191 (письмо 80: «Успел ли в своем намерении сатана?»).

(35) Аникита идет к Чаадаеву усовещевать. – Достоевский предполагал отвести Чаадаеву в «Житии» довольно значительное место, сделав его идейным противником Тихона; см. письмо к А. Н. Майкову от 25 марта (6 апреля) 1870 г. – XXIX, кн. 1, 118.

(36) Благословляет на падение и на восстание; см. также с. 325: Падание и восставание. – Имеется в виду формула, весьма распространенная в поучениях отцов церкви (например, у Антония Великого: «Если случится кому, по наущению диавола, подвергнуться падению: тот да восстанет покаянием…», у аввы Сисоя Великого: «Брат сказал авве Сисою «Авва! Что делать мне? Я пал». Старец отвечал: «Встань». Брат сказал: «Я встал и опять пал». Старец отвечал: «Снова встань». Брат: «Доколе же мне вставать и падать?» Старец: «До кончины твоей» – см.: Избранные изречения святых иноков и повести из жизни их, собранные епископом Игнатием. СПб, 1870. С. 10, 433). Это же выражение встречается у Иоанна Лествичника (см. об этом: XII, 352). Ср. духовное завещание Тихона Задонского: «Слава богу, яко мене лежащего восставлял!» (см.: Сочинения преосвященного Тихона… Т. 1. Прил. С. 51) и гл. 13, названную «Восстани», из его «Сокровища духовного, от мира собираемого» (см.: там же. Т. 11. С. 39–43).

(37) Их изучения, хоть и точные (Лев Толстой, Тургенев), как бы чуждую жизнь открывают. Один Пушкин настоящий русский. – И Толстой, и Тургенев были для Достоевского представителями ставшей уже фактом истории «помещичьей литературы». Будучи самыми талантливыми последователями Пушкина, они, с точки зрения Достоевского, не могли достигнуть целостного понимания народного духа и особого исторического назначения России, ибо «столь ярко» описанная ими «жизнь средневысшего нашего дворянского круга» «есть уже слишком ничтожный и обособленный уголок русской жизни» (Дневник писателя. 1877. Янв. Гл. I, § 5). О Пушкине как об истинно национальном поэте Достоевский впервые писал в журнале «Время» в 1861 г.: «Дух русский, мысль русская выражались и не в одном Пушкине, но только в нем они явились нам во всей полноте <…> как факт законченный и целый…» (см.: Ряд статей о русской литературе. I. Введение – XVIII, 69). В «Житии» он вернулся к этой мысли, подготовив тем самым содержащееся в «Дневнике писателя» (1877. Июль-август. Гл. II. § 3) и главным образом в Пушкинской речи 1881 г. обоснование особого места Пушкина в русской литературе.

(38) Кончает воспитательным домом у себя и Гасом становится. – О Ф. П. Гаазе см. в подготовительных материалах к «Преступлению и наказанию» (VII, 77, 80 и др.), в тексте романа «Идиот» и в комментариях к нему (наст. изд. Т. 6. С. 405–406, 656).

 

Великолепная мысль. Иметь в виду *

Запись датирована 16 (28) февраля 1870 г. «Идея романа» возникла в период, когда обдумывались планы первой части «Жития великого грешника» и начиналась работа над «Бесами». В наброске обобщены наблюдения Достоевского над современными писателю литературными кругами, в какой-то мере находят отражение его представления о себе самом и о состоянии тогдашней беллетристики.

Как раз в январе-феврале 1870 г., судя по записям в рабочей тетради к «Бесам», Достоевский страдал от усилившихся приступов эпилепсии. Из мучительных обстоятельств собственной писательской жизни отнесено к ««романисту» и то, что он «всю жизнь писал на заказ».

С И. С. Тургеневым, И. А. Гончаровым, А. Н. Плещеевым Достоевский был знаком еще с 1840-х годов. Отношения между ним и этими писателями, так же как и с упоминаемым в плане романа M. E. Салтыковым, были сложны: наряду с постоянным интересом друг к другу были периоды идеологической и творческой полемики, охлаждения (это можно сказать даже о дружбе с А. Н. Плещеевым, который как участник собраний петрашевцев стоял 22 декабря 1849 г. рядом с Достоевским на Семеновском плацу, позднее же был связан с лагерем «Современника» и «Отечественных записок»). Писатели эти, а также Л. Н. Толстой и И. С. Аксаков (как и во многих письмах Достоевского, где он говорит о себе), противопоставлены в данном наброске «романисту», впавшему в нищету вследствие того, что они пользуются большей материальной обеспеченностью и независимым положением, что обусловливает и отличие их мироощущения

Высказывает «романист» и близкое к авторскому суждение об А. Ф. Писемском. После выхода «Тысячи душ» Достоевский в письме к брату Михаилу от 31 мая ст ст. 1858 г. критически отозвался об этом романе: «Это все старые темы на новый лад. Превосходная клейка по чужим образцам…» (XXVIII, кн. 1, 312).

(1) Как его – и M<илюко>вы<?> считают за ничто. – Вероятно, имеется в виду семейство критика, историка литературы и педагога А. П. Милюкова (1817–1897). Достоевский был с ним в приятельских отношениях с 1840-х годов, но в 1867 г., в связи с перипетиями личной жизни Милюкова, его деспотизмом по отношению к дочери, писатель отзывается о нем иронически. Об изображении Милюкова в «Бесах» в лице Виргинского см. в примеч. к т. 7. С. 725.

(2) …поругался с С<алтыковы>м (?) – Идейные расхождения «почвенника» Достоевского с M. E. Салтыковым-Щедриным как одним из руководителей «Современника» резко обозначились к 1862–1863 гг. и отразились в ряде полемических выступлений писателей друг против друга.

(3) …поэтическое представление вроде «Сна Обломова» о Христе… Главу «Сон Обломова» (из романа И. А. Гончарова «Обломов») Достоевский встретил с восхищением еще в 1849 г., когда она впервые была опубликована. В черновиках «Преступления и наказания» намечался сон героя о Христе по образцу «Сна Обломова». В «Дневнике писателя» Обломов и Лаврецкий из «Дворянского гнезда» Тургенева определялись как типы, в которых все «вековечное и прекрасное» рождено соприкосновением «с народом». «Они, – писал Достоевский, – заимствовали у него его простодушие, чистоту, кротость, широкость ума и незлобие в противоположность всему изломанному, фальшивому, наносному и рабски заимствованному» (XXII, 44).

 

Мысль на лету *

Основанием для датировки служит упоминание казни Тропмана, на которой «была» героиня. Жан-Батист Тропман, убивший с целью ограбления семью Кинков, был казнен в Париже 7 (19) января 1870 г. Откликом на эту казнь в русской периодической печати явился очерк присутствовавшего на ней И. С. Тургенева «Казнь Тропмана», опубликованный в июньском номере «Вестника Европы» за 1870 г. В письме к Н. Н. Страхову от 11 (23) июня 1870 г. Достоевский изложил свои впечатления от чтения тургеневского очерка (XXIX кн. 1 127–129) Вероятно, вскоре после этого и был сделан данный набросок, так как в памяти Достоевского в это время еще были свежи детали казни и портрета преступника, воспроизведенные Тургеневым. В словах набросках Описание казни. О том, что он был прелестен» Достоевский явно исходил здесь из обрисовки Тропмана Тургеневым. См.: Тургенев И. С. Полн. собр. соч.: В 28 т. М.; Л, 1967. Т. 14. С. 161–163.

(1) Пустынник – Мария Египетская. – Мария Египетская (VI в. н. э.) – христианская подвижница; согласно легенде, была в молодости блудницей, присоединилась к паломникам, шедшим в Иерусалим. Обратившись к богоматери, была ею допущена до Креста господня. После этого сорок семь лет провела в покаянии в пустыне Иорданской. О Марии Египетской писатель упоминает в письме к Ю. Ф. Абаза от 15 июня 1880 г., а также в романах «Преступление и наказание», «Подросток», черновиках «Братьев Карамазовых».

 

Мысли новых повестей *

Записаны в рабочей тетради Достоевского, включающей подготовительные материалы к «Бесам» которые датируются маем 1870 июлем 1871 г. Можно предположить, что и данная заметка была сделана в указанный период. Сюжетная ситуация о дворовой девушке, помещике и их незаконном ребенке получит развитие в романе «Подросток».

 

Новые повести *

Замыслы двух «новых повестей» датируются (по следующим за ними пометам Достоевского о долгах) скорее всего январем 1872 г. В наброске к первой из них упомянут фон Зон, содержатель петербургского притона, жертва уголовного преступления, совершенного в Петербурге 8 ноября 1869 г. и получившего широкую огласку в конце 1869 начале 1870 г

Герой первой из повестей чиновник (или другой неудачник), «Бесталанный дрянной», подстрекаемый самолюбием и самомнением, который то пытается застрелиться, то хочет обесчестить дочь генерала накануне ее свадьбы. План ее перекликается с «идеей» задуманного несколько месяцев спустя произведения о чиновнике, колеблющемся от скуки, после «пощечины», между желаниями поджечь, убить или удалиться от людей на необитаемый остров (см. наст. том. с. 328)

Сюжет второй повести – «странствование» по Петербургу убежавших от отчима детей составляет промежуточное звено между рядом аналогичных по теме набросков к «Идиоту» и «Подростку» в дальнейшем ставших зерном нового неосуществленного романа об отцах и детях (см. с. 330).

(1) Наедине с дочерью. Сцена, развить и т. д. (фантастический колорит. «Пик<овая> дама»). – Достоевский высоко ценил «Пиковую даму» Пушкина, видя в ней гениальное осуществление близкого себе взгляда на роль фантастического элемента в искусстве. 15 июня 1880 г. он писал Ю. Ф. Абаза. «Фантастическое должно до того соприкасаться с реальным, что Вы должны почти поверить ему Пушкин, давший нам почти все формы искусства, написал «Пиковую даму» – верх искусства фантастического. И вы верите, что Германн действительно имел видение, и именно сообразное с его мировоззрением, а между тем в конце повести, т. е. прочтя ее, Вы не знаете как решить: вышло ли это видение из природы Германна, или действительно он один из тех, которые соприкоснулись с другим миром, злых и враждебных человечеству духов» (XXX, кн. 1, 192).

 

Идея (Чиновник, скучно) *

Запись датируется по расположению среди набросков к «Бесам» 1872 г.

Намеченная в наброске сюжетная ситуация – чиновник, который, перенеся оскорбление («пощечину») и совершив убийство, мечтает об уединенном «острове на Балтийском море», – варьирует мотивы, фигурировавшие в черновиках «Преступления и наказания», где упомянуты Жан Сбогар, а также морской разбойник граф Унгерн-Штернберг В рукописях «Подростка» властелином необитаемого острова (наподобие того же Унгерна) будет воображать себя Аркадий Долгорукий. В тексте названного романа получила развитие упомянутая в наброске сцена предполагаемого, но не состоявшегося «поджога». Мотив «пощечины» – один из давних, повторяющийся во многих замыслах Достоевского и разработанный в «Идиоте» и «Бесах», – должен был варьироваться и в произведении о чиновнике, в душе которого назревает бунт против мелочности и скуки жизни.

(1) Пружанская – Мария Орестовна (урожд. Евецкая, род. 1850) – жена И. X. Пружанского, студента Медико-хирургической академии, принимавшего участие в революционных волнениях 1869 г. и привлекавшегося к следствию по нечаевскому делу. Достоевский мог узнать о ней от Н. П. Сусловой (сестры А. П. Сусловой), связанной с революционным движением того времени, также учившейся в Швейцарии и еще в 1867 г. ставшей первой из женщин доктором медицины в России.

(2) Пустота души нынешнего самоубийцы. – Фраза эта приписана на полях. Вопрос о самоубийствах и их причинах чрезвычайно волновал писателя: Начиная со второй половины 60-х и в начале 70-х годов волна их нарастала. Достоевский специально обратился к теме самоубийства и как художник – в «Бесах», «Подростке» и «Кроткой», и как публицист – в «Дневнике писателя».

 

<заметки, планы, наброски> *

Датируются первой половиной 1874 г. Записи тематически связаны с «Дневником писателя» за 1873 г., с проблематикой романа «Бесы» и неоконченным замыслом романа «Житие великого грешника». Они отражают характер первоначальных поисков писателя, его размышлений в период созревания замысла нового романа, в частности, на подступах к роману «Подросток». В заметках появляется тема «случайного семейства», впервые обозначившаяся уже в «Игроке». Образ «школьного учителя» – борца за правду – восходит к князю Мышкину и к «идеальному учителю» задуманной в пору формирования «Бесов» повести «Зависть». «Мать, вышедшая вторично замуж», «сведенные дети», уходящие из семьи, – связаны с неосуществленным замыслом «Отцы и дети», а тема «замученного ребенка» получит свое развитие в «Братьях Карамазовых».

(1) Апокрифическое евангелие. (NB. Искушение дьяволово, глиняная птица перед нищими духом…) Евангельский сюжет об искушении Христа (Евангелие от Матфея, гл. 4, ст. 1 –11, от Луки, гл. 4, ст 1-13) встречается в произведениях Достоевского многократно. О значении его в творчестве писателя см. в примечаниях к роману «Идиот» (IX, 398, 464). Тему первого искушения Христа – «превращение камней в хлебы» – Достоевский связывает с идеей социализма. В первой главе второй части романа «Подросток» Версиловым дается развернутое обоснование этой «великой», но «второстепенной» идеи. В письме к В. А. Алексееву от 7 июня 1876 г Достоевский идее «превращения камней в хлебы» противопоставляет идеал жизни духовной, идеал Красоты, понимаемой писателем как «самопожертвование своим добром ради ближнего». (XXIX, кн. 2, 85). В «Братьях Карамазовых» тема дьяволова искушения стала основой поэмы «Великий инквизитор». Сюжет об ожившей птице, вылепленной Христом в детстве, восходит к апокрифическому (т. е. не вошедшему в церковный канон) Евангелию от Фомы. «Нищие духом» – выражение из Евангелия от Матфея (гл. 5, ст. 3).

(2) …(описание эффекта чтений Гоголя, «Тараса Бульбы»). – Это автобиографический мотив (см.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. СПб, 1883. Т. 1. С. 49).

(3) …волостной писарь (корреспонденцией дозволяется). – В записной тетради Достоевского 1874–1875 гг. также имеется запись о волостном писаре, «высекшем бабу», со ссылкой на корреспонденцию в «С.-Петербургских ведомостях», где сообщался следующий факт: «В одно волостное правление вызвана была крестьянка для разбирательства по поводу мелочной домашней ссоры. Несчастная не успела вымолвить слова в свое оправдание, как грозный писарь (нижний воинский чин) крикнул: «Розог». Беззащитную женщину <…> повалили на пол и наказали двадцатью пятью ударами. По окончании операции женщину вытолкали за дверь. Муж наказанной дерзнул спросить, за что наказали жену его. За свою дерзость и муж поплатился тем же: и его наказали 25 ударами за грубость пана писаря» (С. – Петербургские ведомости. 1874. 1 мая. № 118).

(4) …200 миллионов голов… – Мысль о возможности гибели миллионов людей ради дела революции присутствовала в разговорах «нигилистов» уже в романе «Бесы» – см.: наст. изд. Т. 7. С. 92

(5) (5). замученный ребенок. – Ср. в «Братьях Карамазовых» слова Ивана в главе «Бунт»: «…от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка» (наст. изд. Т. 9. С. 275).

 

<Драма. В Тобольске…> *

Набросок датирован 13 сентября 1874 г. – временем работы над романом «Подросток». История мнимого отцеубийцы Д. Н. Ильинского и глубоко поразившая Достоевского судебная ошибка, повлекшая за собой осуждение невинного, рассказаны писателем в «Записках из Мертвого дома». Из военносудного дела Ильинского видно, что первый акт его драматической истории разыгрался в Тобольске в 1845 г. Отец прапорщика Дмитрия Ильинского бесследно исчез, и лишь через 10 месяцев труп его был обнаружен в яме под домом. Из сохранившихся материалов дела видно, что у Дмитрия был старший брат Александр. В момент пропажи отца он находился на службе в Омске. Подозрения в убийстве пали на второго сына, который был арестован. Следственное дело велось пристрастно. Показания, свидетельствующие против Дмитрия, принимались на веру, все же заявления подсудимого считались ложными. Среди архивных документов до сих пор не обнаружено сведений об истинных виновниках преступления. Не найдено и дело об оправдании Ильинского и его освобождении, о чем мы знаем лишь из «Записок из Мертвого дома». Набросок – первый по времени, где предвосхищена главная сюжетная линия «Братьев Карамазовых».

 

<Композитор> *

Запись датируется 9 марта 1875 г. – датой, проставленной автором перед планом цикла «Странные сказки» (перечнем тем публицистически-сатирического характера, возможно, заготовленных для будущего «Дневника писателя» на 1876 г.), с которым она находится на одной странице записной тетради в верхнем ее углу, отделенная от других записей этой страницы чертою.

Исследователями отмечено, что ситуация, в которую попадает «великий музыкант», во многом типична. Так, Д. Верди дважды был обязан по суду дать театральной дирекции к сроку оперы «Симон Бокканегра» и «Трубадур» (1856); аналогично было в 1860-х годах положение и самого Достоевского по отношению к его издателю Ф. Т. Стелловскому. Слова: «Леди, вы меня любили» – парафраз начала арии Лионеля из оперы Ф. Флотова (1812–1883) «Марта» (1847).

Замысел проясняет сопоставление с либретто «Марты», которая в 1850-х годах прочно вошла в русский театральный репертуар. Сюжет «Марты» – переодевание знатной леди и ее подруги Нанси в платье служанок, любовь к ним фермера Плункетта и его воспитанника Лионеля (который впоследствии оказывается графом Дерби) – с благополучным, идиллическим завершением, вполне подходит к наименованию «pastorale». Сочинение «великим музыкантом» по приговору суда именно такой оперы могло создавать, по замыслу автора, «странный эффект» и явиться кульминацией задуманного произведения.

 

Козлову *

Датируется мартом 1875 г. Набросок повести (или рассказа) для «Литературного сборника», который намеревался издать Павел Алексеевич Козлов (1841–1891) – поэт, переводчик Байрона, А. де Мюссе, Ю. Словацкого и др. Достоевский познакомился с ним и его женой Ольгой Алексеевной (урожд. Барышниковой) не позднее января 1873 г. Об этом свидетельствует запись, сделанная писателем 31 января 1873 г. в альбом О. А. Козловой.

Кроме данного наброска, с планами повести или рассказа, предназначавшихся для Козлова, связаны две другие записи в тетрадях, содержащих подготовительные материалы к роману «Подросток»:

1) «Против этих людей есть другой несносный тип, для художественных чистая казнь, тип, не менее необразованный и малосведущий (чем), как и «художественные», но зато необычайно точный. Ему до поэтической сущности рассказа нет дела, и не заметит даже ее медведь Собакевич, не умилится, подлец, а не пропустит и не даст соврать, привяжется: где, когда, в котором году, да тогда и не было Суворова, да это и не Александр Иванович, а Павел Игнатьевич, да тот и не служил в таком-то году, а, напротив, был директором соляных дел и проч.» – с припиской на полях: «Может быть, для повести Козлову» (XVI, 41).

2) «ЛИЦО: (тип). Мечтатель о том, как он едет в вагоне, говорит, и все дамы благодарят его. Или о том, как он поступает с женой, обманувшей его. Всегда, после страшных жестокостей, оказывается, что он прощает всех и все счастливы. Фельдмаршал. Унгерн-Штернберг (подробнейше описать) – с припиской на левом поле: «В рассказ Козлову Февр<аль> (Там же. С. 49).

Задуманная повесть не была осуществлена Достоевским, да и самый «Литературный сборник» Козлова не состоялся.

(1) Дрезденская Мадонна, Лизав<ета> Кузьминишна. – Сходная запись («Лизавета Кузьминична и дрезденская Мадонна») содержится в позднейшей рабочей тетради Достоевского (№ 15) конца 1875– первой половины 1876 г. в перечне тем для мартовского выпуска «Дневника писателя» за 1876 г. Возможно, что в обеих записях имеется в виду не «Сикстинская мадонна» Рафаэля, а дрезденская копия с картины Г. Гольбейна младшего «Мадонна с семьей бюргермейстера Я. Мейера», упоминаемая в романе «Идиот». Лизавета Кузьминична – очевидно, дрезденская знакомая Достоевских (возможно, их служанка или няня Л. Ф. Достоевской).

(2) Страхов. Сватовство – Я на вас женюсь. – По-видимому, героем полуанекдотического рассказа, отраженного в данной записи, должен был стать философ и критик H. H. Страхов (1828–1896), а сюжетом – история несостоявшегося его сватовства, в какой-то мере, хотя и отдаленно сходная с историей подобного же несостоявшегося сватовства Кознышева в «Анне Карениной» Л. Толстого (ч. VI, гл. 4–5): после сытного обеда старый холостяк Страхов по нерешительности не смог подавить своих колебаний и «не объяснился» с невестой, на которой его хотели женить хозяева дома, пригласившие их для этой цели к обеду.

Указанный эпизод «Анны Карениной» был опубликован впервые в журнале «Русский вестник» (1877, № 1) через два года после того, как сюжет был зафиксирован Достоевским. Оба замысла возникли, таким образом, независимо друг от друга, да и герои их имели разных прототипов: по предположению мемуаристов и биографов Толстого, в основу истории несостоявшегося объяснения Кознышева с Варенькой лег скорее всего эпизод из биографии брата писателя С. Н. Толстого, не решившегося сделать предложение сестре С. А. Толстой, Т. А. Берс (впоследствии по мужу Кузьминской).

Впрочем, еще в подготовительных материалах к «Бесам» (1870) встречается наметка эпизода: «как хотел жениться и не женился Гр<ановски>й» (XI, 92).

 

Сороковины *

Замысел зафиксирован в записной тетради 1872–1875 гг. Позднее Достоевский включает «Сороковины» в план предстоящих ему работ в декабре 1877 г. Замысел остался неосуществленным; он нашел отражение в «Братьях Карамазовых», где показано «хождение души по мытарствам» Дмитрия Карамазова (книга девятая, главы III–V) и разработан диалог Ивана Карамазова с чертом (книга одиннадцатая, глава IX).

 

Отцы и дети *

Планы эпизодов, предназначенные для неосуществленного романа «Отцы и дети», занесены в рабочую тетрадь среди заготовок для мартовского выпуска «Дневника писателя» за 1876 г. По положению в тетради датируются 12–13 марта 1876 г.

В заметках художественно обобщены факты и ситуации, извлеченные автором из «текущей» газетной хроники конца 1875 – начала 1876 г. и привлекавшие к себе в это время пристальное внимание Достоевского как художника и как публициста – издателя «Дневника писателя». Но отраженный в них романический замысел – одновременно и важный этап в истории разработки одной из центральных, «сквозных» тем творчества Достоевского.

Писатель не случайно в 1862 г. чутко оценил значение тургеневских «Отцов и детей»: обе главные – переплетающиеся – темы романа Тургенева: тема «нигилизма» и тема идеологического и нравственного столкновения «отцов» и «детей» с начала 1860-х годов занимали самого Достоевского. Вскоре в «Преступлении и наказании» (1866) Достоевский дал свою, отличную от тургеневской, трактовку близких общественных проблем. Здесь, в эпизодах, рисующих отношения Раскольникова и Дуни с матерью, можно видеть один из подступов Достоевского, в 1860-х годах, к трактовке темы «отцов» и «детей» (так или иначе занимавшей его уже в 1840-х годах – в «Бедных людях» и «Неточке Незвановой», а затем получившей еще более широкое отражение в «Униженных и оскорбленных»).

В несколько иной интерпретации тема «отцов» и «детей» поставлена в «Идиоте» (1868; ср.: родители и дочери Епанчины; Рогожин и его отец; Ипполит, Бурдовский, Коля Иволгин; Лебедев и его племянник и т. д.) и особенно в подготовительных материалах к нему, где более широко, чем в окончательном тексте романа, развита проблема взаимоотношений детей и взрослых, в том числе Мышкина (см.: IX, 206–209, 218–242). В дальнейшем детская тема и мотив нравственно-идеологической преемственности и борьбы поколений на общественной арене у Достоевского раздваиваются: детская тема в собственном смысле слова получает свое развитие в «Вечном муже» (1870) и планах первой части «Жития великого грешника» (1869–1870), а общественно-идеологический аспект взаимоотношений между поколениями на грани 1860-1870-х годов разрабатывается в «Бесах» (1871–1872) (см.: XII, 171–176). Новое объединение и трактовку этих тем, внушенную впечатлениями от русской молодежи после возвращения Достоевского в Россию в 1871 г., дает «Подросток» (1875).[91]

Закончив «Подростка», Достоевский рассматривал это произведение как первый приступ к замыслу своих «Отцов и детей». Об этом он печатно заявил в нервам (январском) выпуске «Дневника писателя» за 1876 г., посвященного той же теме:

«Я давно уже поставил себе идеалом написать роман о русских теперешних детях, ну и, конечно, о теперешних их отцах, в теперешнем взаимном их соотношении. Поэма готова и создалась прежде всего, как и всегда должно быть у романиста. Я возьму отцов и детей по возможности из всех слоев общества и прослежу за детьми с их самого первого детства.

Когда, полтора года назад, Николай Алексеевич Некрасов приглашал меня написать роман для «Отечественных записок» я чуть было не начал тогда моих «Отцов и детей», но удержался, и слава богу: я был не готов. А пока я написал лишь «Подростка» – эту первую пробу моей мысли».

В качестве персонажей задуманного романа «Отцы и дети» намечены «мальчик», сидящий в колонии для малолетних преступников, муж, убивший свою жену на глазах у «девятилетнего сына», мальчик-подкидыш, «дети, бежавшие… от отца». В одном из эпизодов Достоевский намеревался художественно пересказать «всю историю Кронеберга» (отца, истязавшего свою малолетнюю дочь), процессу которого писатель посвятил ряд страниц «Дневника» за 1876 г.; далее он хотел ввести в роман сцены во фребелевской школе, критическую характеристику новейших учительниц и т. д.

«В замысле Достоевского, – справедливо пишут исследователи, – несколько сюжетов развиваются параллельно и вместе создают картину всеобщей неустроенности: социальной, семейной, трагического существования отцов и детей <…> Основной фон будущего романа, как и в «Преступлении и наказании», – жизнь обездоленных людей большого города, где не только взрослые, но и дети несчастны, а некоторые, те, что постарше, иногда и порочны».[92]

План романа складывается из набросков отдельных сюжетов, ситуаций, иногда из простого номинального обозначения будущих персонажей. Несколько сюжетов, организующих большой материал, сцепляются в целое единством темы: исследуется одна социально-этическая проблема – отношения между отцами и детьми в рамках шаткой семьи. Характерная и общая черта всех типов отношений – в том, что «дети» берутся в самом прямом смысле слова – это маленькие дети, школьники, гимназисты, которые пока не стали еще символом нового, художественным выражением будущей России. На первых ступенях замысла «Отцов и детей» молодое поколение, силы грядущей России, предстает в очень неразвитом состоянии, как прямой объект родительской воли. Но взятые со своей пассивной стороны «абстрактные» образы маленьких беспомощных детей могут получить громадный общественный и философско-обобщающий смысл. Вспомним, какие разные значения получает этот образ в системе романа «Братья Карамазовы» – и дети из исповеди Ивана, и «дитё» Мити, и обратившееся в покорных детей несчастное бунтующее племя Великого инквизитора, – и нам станет ясно, о чем идет речь. С другой стороны, и образ «отцов» может быть так же осмыслен в разных ассоциативных планах. Это, разумеется, родители в прямом смысле, но это и понятие, вызывающее представление об иерархическом строе общества, об авторитарных ценностях, восходящих к первоистокам, к древним патриархальным временам. С другой стороны, «отцы» и «дети» – символ представлений о причинно-следственных связях между прошлым, настоящим и будущим в историческом процессе, представлений о сдерживающих силах прошлого и об ответственности людей перед будущим.

Как в «Преступлении и наказании», в планах «Отцов и детей» совершается акт устранения героем нравственного принципа, а вслед за тем осознание им собственной вины. Но в отличие от Раскольникова «отец» из набросков об отцах и детях, осознав свою вину, ищет прощения не у сообщества людей, вынужден раскаяться не перед человечеством вообще, но прежде всего перед одним существом, близким ему, принадлежащим ему и имеющим в то же время особую власть над ним. Раскаиваясь в преступлении, он беспокоится не столько о нарушении им основ человеческого общежития, и, возможно, не столько о том, как погасить муки собственной совести, сколько о нравственных последствиях свершившегося для его сына. Герой «Отцов и детей» тяготится, видимо, не тем, что совершенное им преступление исключает его из сообщества людей (то, что знают о нем люди, его не так заботит, как то, как его запомнят, как его поступок отзовется в будущем).

Осенью 1876 г. Достоевский, по-видимому, думал вернуться к замыслу «Отцы и дети», о чем свидетельствует запись в рабочей тетради в октябре 1876 г.: «Текущее. Октябрь – ноябрь. Осмотреть старый материал сюжетов повестей (Из романа, Дети, Девушка с образом)». Но осуществлен в это время был лишь последний из перечисленных сюжетов – «Кроткая».

Роман «Отцы и дети» не был написан, но главные его социальные и этические проблемы трансформировались в романе «Братья Карамазовы».

(1) Мальчик сидит в колонии для малолетних преступников… – 27 декабря 1875 г Достоевский в сопровождении А. Ф Кони посетил колонию для малолетних преступников в Петербурге, за Охтой, близ Пороховых заводов, желая познакомиться с содержавшимися там детьми и условиями их жизни. Посещение это Достоевский описал в январском выпуске «Дневника писателя» за 1876 г. (гл. II, § 3). Сохранился рассказ об этом посещении А. Ф. Кони (Кони А. Ф. Собр. соч. М., 1968. Т. 8. С. 38).

(2) Отец – узнает, что сын его не его, а от любовника. – Мотив, близкий к повести «Вечный муж» (1870). Здесь Трусоцкий также узнает после смерти жены из ее писем, что Лиза – дочь Вельчанинова.

(3) Тип мечтателя. (Смотри в старых книжках). – Имеется в виду запись, находящаяся среди подготовительных материалов к «Подростку» «ЛИЦО – (тип) Мечтатель () подробнейше описать»

(4) Мальчик три дня у Спаса под престолом. Сюжет, несколько раз записанный в рабочей тетради этого времени. По-видимому, извлечен из газет за 1876 г.

(5) Американская дуэль… – Дуэль на пари с обязательством проигравшего покончить с собой. Ср. другую заметку Достоевского в той же рабочей тетради: «Американская дуэль; какая низость, какая мерзость!»

(6) Аполлонова нога. – Заметку, прояснявшую смысл данной записи, находим в подготовительных материалах к «Подростку» «Баня. Аполлонова нога. Зачем вам жениться. Может на содержание пойти». В древнегреческой мифологии Аполлон – идеал юношеской красоты.

(7) …история Кронеберга. – Дело С. Кронеберга (Кроненберга), обвинявшегося в жестоком истязании своей дочери Марии, слушалось в первом отделении Петербургского окружного суда в январе 1876 г. Отчет об этом деле, закончившемся оправданием отца-истязателя, публиковался в газете «Голос», № 24–29 от 24–29 января (5-10 февраля н. ст.) 1876 г. Взволнованное изложение и глубокий психологический анализ дела Кронеберга Достоевский дал в главе второй февральского выпуска «Дневника писателя» за 1876 г. Речь защитника Кронеберга В. Д. Спасовича, который казуистически оправдывал обвиняемого мнимой порочностью его семилетнего ребенка, Достоевский рассматривал как характерный образчик либерально-адвокатской софистики; Достоевский пародировал его позднее в речи адвоката Мити – Фетюковича в романе «Братья Карамазовы».

(8) …с Сусловой, свидетельствующей о пороках девочки. – Имеется в виду Надежда Прокофьева Суслова-Эрисман, одна из первых в России женщин-врачей, с которой писатель был знаком и которую считал своим другом.

(9) Митрофания. – См. наст. изд., т. 8. С.809

(10) Не жена, а Прокопия или Агафония. – Женские имена, образованные по аналогии с именем «Митрофания», принадлежащие соответствующим католическим святым (или одноименным православным великомученикам).

(11) Рассказ Феди о Крымске и о своем брате. – Под Федей здесь имеется в виду, по-видимому, племянник и крестник Достоевского, сын его старшего брата, Федор Михайлович «младший» (1842–1906), пианист, ученик А. Г. Рубинштейна. Он имел двух младших братьев – Михаила (1846–1896) и умершего в возрасте около полутора лет Николая (1854–1856). Крымск – город на Северном Кавказе.

(12) В фребелевской школе… – Фребелевские школы (от имени немецкого педагога, последователя Песталоцци Фридриха Вильгельма Августа Фребеля (1782–1852), отца «детских садов», стремившегося создать систему воспитания, основанную на соединении обучения с заботой о развитии активности ребенка, были в 1870-х годах новым для России явлением, часто привлекавшим к себе внимание печати. В 1871 г. в С.-Петербурге было основано Фребелевское общество.

(13) Жемчужников и «Богородица» – О поэте А. Н. Жемчужникове (1821–1908) см. т. XVII, с. 417. «Богородица» – название православной молитвы. Смысл данной записи, за отсутствием других проясняющих ее смысл материалов, расшифровать не удалось.

 

Мечтатель *

Записи в рабочей тетради разбросаны среди заметок для «Дневника писателя» 1876 г. Датируется по положению в тетради временем с марта – апреля 1876 г. по январь 1877 г.

Тема «Мечтателя» – одна из центральных, сквозных в творчестве Достоевского. Впервые обобщенная характеристика мечтателя дается им в фельетонах «Петербургская летопись» (1847); автор уделяет здесь особое внимание социально-психологическому истолкованию типа петербургского интеллигентного мечтателя как явления, характерного для общественной жизни России 1840-х годов. Вскоре после этого создаются «Белые ночи» (1848) с центральной фигурой рассказчика – Мечтателя (наст. изд. Т. 2), во многом предвосхищающей тип героев позднейших повестей и романов 1860-х годов (Иван Петрович в «Униженных и оскорбленных», Человек из подполья, Раскольников и т. д.) «Мы <…> такие мечтатели. Без практической деятельности человек поневоле станет мечтателем», – пишет Достоевский в 1861 г. в написанной совместно с братом статье «Вопрос об университетах» (Время. 1861. № 12, С. 99). Тему «мечтательства» разрабатывает и несколько более ранний фельетон «Петербургские сновидения в стихах и прозе».

Уже в 1860-х годах, в частности в «Ряде статей о русской литературе» (1861) и в разговорах Порфирия Петровича с Раскольниковым в «Преступлении и наказании», тема «мечтательства» получает для Достоевского отчетливое философско-историческое истолкование. «Мечтательство» осмысляется здесь как одна из характерных черт представителя послепетровского, «петербургского», периода русской истории – оторванного от народа, одинокого дворянского или разночинного интеллигента, противостоящего господствующей, жестокой и бесчеловечной системе социальных отношений, мысль которого вследствие оторванности образованных классов от «почвы» способна стать вместилищем самых «фантастических» и неожиданно парадоксальных идей. Как на литературный прообраз типа петербургских мечтателей Достоевский в «Подростке» (1875) указывает на пушкинского Германна (из «Пиковой дамы»), ведя от него родословную собственных своих «фантастических» героев – мечтателей и парадоксалистов, мучеников идеи, «заблудившихся» (по его словам из рабочей тетради 1876 г.) в собственном сознании.

В период работы над «Подростком» Достоевский набрасывает в записной книжке среди характеристик других типов, задуманных для романа, характеристику мечтателя, которого он был намерен «подробнейше описать» (XVI, 49). Позднее он собирался использовать ее в работе над незавершенным романом «Отцы и дети», обдумывание которого непосредственно предшествовало замыслу особого романа «Мечтатель», возникшему (о чем свидетельствует рабочая тетрадь) в качестве ответвления одной из сюжетных линий ненаписанных «Отцов и детей».

Помимо печатаемых в настоящем томе фрагментов, о замысле романа «Мечтатель» мы знаем из письма С. В. Ковалевской к Достоевскому 1876–1877 гг. Ковалевская пишет здесь, что во время болезни ей «вспомнился» один «рассказ» Достоевского из будущего романа, и предлагает писателю свой вариант развития его идеи:

«У меня как-то на днях тоже была лихорадка; я долго не могла успокоиться, и мне все вспоминался один ваш рассказ из вашего будущего романа о «Мечтателе». Я даже мысленно все развивала вашу идею, и мне бы ужасно хотелось, чтобы вы написали что-нибудь в этом роде. Я представляю себе так: человека бедного, живущего очень уединенно, сосредоточенною жизнью и состарившегося на какой-нибудь машинально умственной работе (например, хоть счетчика при обсерватории). Вследствие каких-нибудь внешних обстоятельств в нем развивается непреодолимое желание разбогатеть во что бы то ни стало. Он начинает выслеживать способ для этого с тою же терпеливою одностороннею последовательностью, с которою всю жизнь вычислял пути планет. И вот ему на ум приходит что-нибудь в роде адских часов Томаса.[93] Целые годы придумывает он и усовершенствует детали своей машины; наконец она готова, и он пускает ее в дело. При этом мысль о его жертвах, о тех людях, которые должны погибнуть от его машины, совсем ему как-то в голову не приходит. Даже мысль о богатстве отступает на второй план. Он просто влюблен в свою машину, его математическую, помешанную голову пленяет именно та точность, с которою она действует; ему нравится, что он может вычислить минута в минуту, когда корабль пойдет ко дну Корабль с машиною отплывает, старик как-то совершенно успокаивается. В самый вечер катастрофы он даже ни разу не вспоминает о машине; вдруг он чувствует внутреннее сотрясение; смотрит на часы – настала минута. И вот тут ему вдруг отвратительно ясно становится что, он сделал. Старик, конечно, сходит с ума. Но дальше фантазия моя уже нейдет».[94]

В заметках из записных тетрадей отражено несколько последовательных этапов развития замысла романа «Мечтатель». Как видно из первой тетради, тема «мечтателя» вначале переплеталась в сознании писателя с замыслом ранее задуманного романа «Отцы и дети» (см. выше, с. 330); в мартовском наброске (фрагмент № 1) Мечтатель, воспитывающий сына после смерти жены и «мало занимающийся» им, но «духовно» воспламеняющий его, – член неустроенной семьи, история которой вплетается в клубок других подобных же историй, намеченных для разработки в романе «Отцы и дети». Через несколько дней Достоевский начинает обдумывать состав ближайшего, апрельского номера «Дневника писателя» и набрасывает два варианта его оглавления:

1) «Состав апрельского номера. – Чурила. – Сборник казанский. – Иванище. – Спиритизм. – Мечтатель. – Герцеговинцы (1) и восточный вопрос <…>»;

2) «Чурила. – Казанский сборник. – Иванище. – Спиритизм. – Мечтатель. – Воспитатель(ный) дом или что-нибудь сенсационное».

В конце той же тетради находим перечень тем: «Мечтатель». «Великий инквизитор и Павел». «Великий инквизитор со Христом» и т. д. Состав апрельского номера 1876 г. уточняется во второй тетради:

1) «Состав № апрельского. – Высунутый язык. – Авсеенко. – О войне. – Спиритизим. – Мечтатель…».

2) «Окончательный состав апрельского №. 1) Авсеенко с обширностью. Кстати о славянстве. 2) Спиритизм. 3) Мечтатель (его биография). 4) Надо бы герцеговинцев. 5) Откуда явятся лучшие люди? 6) И о войне».

«18 апреля, просто: Авсеенко и Мечтатель, без Спиритизма. Мечтатель, приезд и отец, война и спиритизм – все от Мечтателя».

Из приведенных записей извлечены печатаемые в настоящем томе фрагменты № 2 и 3.

Фрагмент № 4, как видно из его положения в тетради и из контекста, представляет собой дальнейшую разработку пункта программы апрельского номера «Дневника», обозначенного во всех приведенных перечнях словом «Мечтатель».

Не написав биографии Мечтателя для апрельского выпуска «Дневника», Достоевский возвращается к обдумыванию эпизода о нем в конце апреля, при планировании следующего выпуска журнала:

1) «Майский № <…> Мечтатель. – Язык и отец…».

2) «Воспитательный дом, аффект. 1) Мечтатель. 2) Каирова». И далее: «Начало романа. Мечтатель».

Ни в апрельском, ни в майском номере «Дневника писателя» эпизод «Начало романа. Мечтатель» не появился. Но начиная с апрельского выпуска «Дневника» за 1876 г. в нем появилось другое лицо – Парадоксалист, носитель своеобразной остро отточенной иронической диалектики, ставший с этого времени постоянным собеседником и оппонентом автора. Причем при внимательном чтении апрельского выпуска «Дневника» обнаруживается, что задуманный Достоевским Мечтатель и Парадоксалист из «Дневника писателя» – если не одно и то же лицо, то во всяком случае мыслились автором как психологические двойники. В специальной подглавке второй главы «Дневника» за апрель 1876 г. озаглавленной «Парадоксалист», где впервые фигурирует этот персонаж, автор представляет его читателю в следующих словах: «Кстати, насчет войны и военных слухов. У меня есть один знакомый парадоксалист. Я его давно знаю. Это человек совершенно никому не известный и характер странный: он мечтатель. Об нем я непременно поговорю подробнее. Но теперь мне припомнилось, как однажды, впрочем уже несколько лет тому назад, он раз заспорил со мной о войне. Он защищал войну вообще и, может быть, единственно из игры в парадоксы. Замечу, что он «статский» и самый мирный и незлобивый человек, какой только может быть на свете и у нас в Петербурге» (XXII, 122)

И далее, закончив свой спор с Парадоксалистом, защищающим вслед за Кантом, Гегелем и Прудоном войну как стимул общественного развития, Достоевский заключает: «Я, конечно, перестал спорить. С мечтателями спорить нельзя» (там же).[95]

В первом из приведенных отрывков Парадоксалист прямо назван «мечтателем», причем здесь же романист обещает в будущем вернуться к этому персонажу на страницах «Дневника» и поговорить о нем «подробнее». Обещание это ведет к замыслу «начала романа» о Мечтателе при обдумывании следующего, майского выпуска «Дневника» с намерением выполнить данное слово. Однако оно тут же берется назад, так как автор «не вправе писать роман» из-за необходимости выполнить другие обещания, касающиеся состава майского номера «Дневника», данные в конце первой главы апрельского выпуска (подглавка 4, заключение). Лишь осенью, в начале ноября 1876 г., Достоевский возвращается к замыслу романа «Мечтатель», собираясь, по-видимому, поместить начало его в ноябрьском номере «Дневника». Но, набросав 6 ноября план № 6, Достоевский через несколько дней начинает работу над «фантастическим рассказом» «Кроткая», который и появляется в ноябрьском номере вместо ранее задуманного «Мечтателя», причем некоторые из психологических черт, первоначально закрепленных за образом Мечтателя, в измененном и переакцентированном виде переходят к герою «Кроткой» Последний набросок, по-видимому, связанный с работой над романом «Мечтатель», – диалог между отцом и его сыном (Мечтателем) (фрагмент № 7). Диалог этот помечен: «январь» (1877 г.). Позднее Достоевский к замыслу романа уже не возвращался.

В романе «Мечтатель» Достоевский, судя по наброскам, намеревался показать (возвращаясь в этом отношении в какой-то мере к проблематике «Белых ночей») осознание трагедии мечтательства самим героем. Его герой остро воспринимает зло и несправедливость жизни; из-за них он, по собственному признанию, «застрелился бы», «если б не мечтал». Но «мечтательство» героя – не только сила его, но и проклятие: помогая ему снести тяжесть жизни и спасая его «от отчаяния» мечты уводят его в мир фантазии, смягчая для него трагизм бытия тем самым они свидетельствуют о слабости героя, который «не осмеливается принять истину со всеми последствиями» Из-за склонности героя к мечтам живущая в его душе вечная, неутолимая потребность «быть правдивым и честным» не получает осуществления. После ряда попыток вырваться из «мечтательного мира» в «действительный», «стряхнуть паралич мечтательности и стать человеком» герой наброска – жертва «одной из болезней века», по заключительной оценке автора, – кончает с собой, так и не освободившись от своей болезни и не найдя пути, ведущего к воссоединению даже с самыми близкими ему людьми женой и сыном

(1) Scroudge et Marly. – Скрудж и Марлей – купцы-компаньоны, персонажи «Рождественской песни в прозе» (рус. Пер. – 1844) Ч. Диккенса.

(2) Жену только воображает, что сжег… Подобный сюжет намечен в черновиках к «Подростку» См. XVII, с. 94, 409

(3) …железо-конная дорога. – Более обычное наименование: конно-железная дорога, имеющая железные (или стальные) рельсы, по которым тяга вагонов осуществляется лошадьми. В России первые конно-железные дороги появились в 1830-1840-х годах. Пассажирское конно-железное движение в Петербурге было открыто в 1862 г. О несчастных случаях на конно-железной дороге нередко сообщалось в 1870-х годах в петербургских газетах, в хронике происшествий.

(4) …война и спиритизм – все от Мечтателя. – Темы, намеченные Достоевским для разработки в апрельском номере «Дневника писателя» за 1876 г. Из них была осуществлена «от мечтателя» («Парадоксалиста») главка о войне. Следующий же раздел (подглавка 3, «Опять только одно словцо о Спиритизме») написан не от лица парадоксалиста, а от лица автора «Дневника», который в начале этого раздела предупреждает: «Опять у меня не осталось места для «статьи» о спиритизме, опять отлагаю до другого №».

(5) Два критика. – По-видимому, эта запись представляет программу задуманного фрагмента, не вошедшего в печатный текст майского номера «Дневника писателя» за 1876 г. и фигурирующего в рабочей тетради также под другим обозначением – «Ответ критикам L. Преступление и наказание».

(6) …за мной две статьи. – Первая – о «несостоятельности» элитарной дворянско-аристократической культуры и о «народных началах», вторая – о спиритизме. Ср.: Дневник писателя, 1876, апрель, гл. I, подглавка 4 и гл. II, подглавка 3, где в следующем номере «Дневника» обещаны обе эти статьи.

(7) …как сон женщины в «Пугачевцах»… – «Пугачевцы» (1873–1874) – исторический роман русского писателя-беллетриста графа Е. А. Салиаса де Турнемир (1840–1908), о «легкомыслии» которого Достоевский, лично знавший его как сотрудника «Гражданина» презрительно пишет в своей записной тетради 1875–4876 гг., причисляя его к числу несимпатичных ему деятелей, примкнувших к «консервативной части общества» и характеризуемых писателем как «подлецы». В XXI главе шестой части романа Салиаса рассказывается о «случайно забредшей в голову героини» мечте повторить подвиг Юдифи и убить Пугачева: «Параня стала припоминать, что она видела во сне светлого юношу в серебряной одежде, такого, какой он написан на южных вратах алтаря <…> И для девушки, истомленной голодом и молитвой, мечта стала долгом» (Салиас Е. Пугачевцы. М., 1874. Т. 3. С. 208, 209).

(8) …спасла его от отчаянья и от ригоризма вопросов – Ср. запись о Петре I в записной тетради Достоевского за май 1876 г.: «Петр Великий хлопотал о ближайшей пользе, но мы не знаем его предчувствия. В жизни его мечтательн<ость>, ригоризм (?), с вопросами философскими он не мог быть знаком…»

(9) …отказ от дуэли.. – Сходный мотив встречается в ряде набросков и планов Достоевского 1870-х годов и использован в повести «Кроткая» (Дневник писателя. 1876. Ноябрь).

(10) …как бы он мечтал стать перед ней героем, влюбить ее в себя. – Этот мотив также использован в «Кроткой».

(11) …история Карла Иванов<ича?> и выбросившейся девушки. – Сохранившийся фрагмент «Истории Карла Ивановича» см. выше. Газетное сообщение о выбросившейся из окна с образом в руках девушке – швее Марии Борисовой (Новое время. 1876. 3 окт. № 215), сразу же привлекшее внимание Достоевского и несколько раз упоминаемое в его записной тетради за октябрь – ноябрь 1876 г., легло в основу повести «Кроткая» (Дневник писателя. 1876. Ноябрь).

(12) …что тебя из Америки привело вспомнить елку Христову в родительском доме. – Заинтересовавшая Достоевского еще в начале 1870-х годов тема об устремлении части радикальной русской молодежи в поисках свободы в Америку и о возвращении ее на родину после глубокого разочарования в американских буржуазных порядках получила отражение ранее в романе «Бесы» (1871–1872) и подготовительных материалах к нему (X, 111–112; ХII, 291, ср. XXI, 133).

 

В повесть Некрасову *

Записи относятся к 1876–1877 гг. и объединены в тетради близкими по характеру пометами: «В повесть Некрасову» и «Некрасову». Две из них (фрагменты 1 и 2) расположены среди подготовительных записей к июльско-августовскому и сентябрьскому выпускам «Дневника писателя» 1876 г. и датируются приблизительно летом 1876 г. Фрагмент 1 представляет характеристику замысла в целом и намечает общий тип героя будущего произведения. Возможно, что в какой-то степени замысел этот был реализован в майско-июльском выпуске «Дневника писателя» 1877 г., в очерке «План обличительной повести из современной жизни».

Фрагмент 2 содержит заготовки речи одного из персонажей для того же произведения. Что касается фрагмента 3, то его положение в тетради вслед за январскими записями 1877 г. позволяет предположить, что он создан позднее, чем фрагменты 1 и 2, скорее всего – в январе 1877 г. Хотя в тетради он находится на странице, предшествующей записям 1 и 2, это не может служить контраргументом: Достоевский, как мы знаем, вел свои записи не последовательно от первой страницы к последней, а хаотически, в разных местах тетради. По своему характеру фрагмент 3 представляет набросок каких-то двух диалогов, первый из которых имеет фразеологическое сходство с диалогом фрагмента 7, отнесенного предположительно к числу набросков романа «Мечтатель» (см. выше), второй – с диалогами, объединенными фигурой Слесарька (см. выше).

Мы не можем с уверенностью утверждать, что все три фрагмента – элементы одного произведения. Быть может, перед нами – наброски различных замыслов. Важнее всего то, что, как мы теперь знаем, после окончания «Подростка», в конце 1876-начале 1877 г., Достоевский предполагал написать новую повесть для некрасовских «Отечественных записок» и таким образом продолжить свое сотрудничество в этом демократическом органе.

 

<Слесарек> *

По расположению в рабочей тетради приблизительно датируется второй половиной 1876 г. Диалог представляет собой фрагмент неизвестного художественного произведения, действующие лица которого принадлежат к мещанской среде.

 

<История Карла Ивановича> *

Датируется (по содержанию других заметок на том же листке, а также на основании упоминания «Истории Карла Иванов<ича> в плане романа «Мечтатель») временем с апреля по октябрь 1876 г.

Имя рассказчика «Истории» – Карла Ивановича, по-видимому, не случайно совпадает с именем немца-учителя из «Детства» (1852) и «Отрочества» (1854) Л. Н. Толстого, – повестей, с которыми Достоевский познакомился впервые в 1855 г. и которые не раз перечитывал позднее, работая над «Подростком» и над «Дневником писателя» (см.: Дневник писателя, 1877. Январь. Гл. II. Подглавка 5: «Именинник»). Как видно из отрывка, Достоевский в какой-то мере имитировал в нем приметы стиля устного автобиографического рассказа этого толстовского персонажа (см.: «Отрочество», гл. VIII: «История Карла Ивановича»), стремясь воссоздать психологически близкий тип старого чудака-немца, коверкающего русский язык и обставляющего свой рассказ фантастическими подробностями.[96] Из плана романа «Мечтатель», датированного 6 ноября 1876 г., видно, что рассказ был задуман до этого времени: работая над планом романа о Мечтателе, Достоевский намеревался ввести в него «Историю Карла Ивановича» в виде особосо эпизода.

Кроме настоящей заметки, сюжет с «переменой голов» дважды зафиксирован в записных тетрадях Достоевского в 1874–1875 гг.

 

<отрывки> *



(1) Отрывок следует предположительно датировать временем после 1873 г. Запись от лица персонажа, обратившегося к врачу из боязни «взбеситься» после пожатия чьей-то – видимо, «бешеного» человека, – потной руки, чем он вызвал саркастический вопрос врача, больно ли он искусан. Замысел имеет сатирический, пародийно-иронический характер. Возник скорее всего в пору редактирования Достоевским «Последней странички «Гражданина»», для которой иногда и сам писал заметки. В определенной мере центральный мотив его может быть поставлен в связь со следующей гневно-сатирической заметкой в герценовском «Колоколе» – «Распространение антропофагии в России»: «Давно ли газеты рассказывали о попе, изгрызшем под волка убитого им солдата, а теперь нам пишут, что городничий в каком-то городе Московской губернии искусал купца. Мы сильно сомневаемся в этом развитии готентотских вкусов. Неужели оттого, что скоро помещикам нельзя будет высасывать кровь мужиков, – духовенство и полиция примутся кусать прочие сословия? Если этот факт справедлив, просим имя городничего и купца» (Колокол. 1860. 15 авг. № 79. С. 662).

<2> Наброски диалога к художественному произведению. Фрагментарность записи не дает возможности ее датировать и связать определенно с каким-то замыслом.

<3> Запись характерных выражений, которые могли быть использованы в художественных произведениях. Аналогичные записи встречаются и в других рабочих тетрадях Достоевского. Первая фраза использована в тексте «Братьев Карамазовых».

 

<перечни тем> *

<1> Датируется (по положению в рабочей тетради) декабрем 1876 – январем 1877 г.

<2> Перечисленные в данной записи замыслы (кроме «воспоминаний», которые Достоевским написаны не были) влились в его «последний роман» «Братья Карамазовы».

(1) Мечтатель. – См. выше заметки для этого неосуществленного романа.

(2) Великий инквизитор и Павел – В Барселоне поймали черта. – Записи эти предвосхищают замысел глав «Великий инквизитор» и «Черт. Кошмар Ивана Федоровича» в романе «Братья Карамазовы».

(3) Тайный совет… – План неосуществленного «фантастического» рассказа, вероятно, по замыслу автора, близкого в жанровом отношении к более раннему рассказу «Бобок» (1873) или позднейшей повести «Сон смешного человека» (1876). По положению в тетради датируется, с наибольшей вероятностью, ноябрем 1875 г. (не ранее начала этого месяца и не позднее апреля 1876 г.).

Как можно предполагать, рассказ должен был строиться на анекдоте о «бежавшем сумасшедшем», нацепившем три «звезды» на фрак и выдававшем себя за князя, члена Государственного совета, товарища министра государственных имуществ в 1870–1872 гг. Дмитрия Александровича Оболенского (1822–1881). Д. А. Оболенский был также сотрудником «Русской старины» и «Русского архива». Заведя на улице разговор с «учительницами», мнимый тайный советник пристает к ним (или к одной из них) и за что попадает в «часть» (полицию), где его в конце концов разоблачают.

 

Стихотворения и стихотворные наброски *

Отдел открывают три стихотворения, написанные в 1854–1855 гг. в традиционном одическом жанре. Ими Достоевский, только что отбывший четырехлетний срок каторги в Омском остроге и после этого в соответствии с вынесенным ему по делу петрашевцев приговором проходивший солдатскую службу в Семипалатинске, пытался привлечь внимание правительства к своей судьбе, чтобы добиться хотя бы некоторого облегчения своей участи. Позднее Достоевский никогда не вспоминал об этих стихах, вызванных страстным желанием вернуться к литературной деятельности при почти полном отсутствии надежд на это до вступления на престол Александра I, вернувшего из Сибири декабристов и петрашевцев.

Иной характер имеют стихотворные замыслы и наброски 60-70-х годов.

Как свидетельствуют дошедшие до нас рукописи позднего Достоевского, дневник жены писателя и воспоминания его племянницы M A Ивановой, Достоевский любил импровизировать шуточные стихи. Публицистический же элемент, присущий таланту Достоевского, постоянная оглядка писателя в процессе обдумывания своих произведений на текущую злобу дня, на литературных друзей и врагов получили выражение наряду с его повествовательным художественным творчеством и публицистикой в полемических набросках стихотворного характера – пародиях и эпиграммах, которыми испещрены страницы его записных тетрадей.

Не имея самостоятельного художественного значения (и несоизмеримые в этом смысле с основным творчеством Достоевского – повествователя и романиста), его стихотворные шутки, пародии и эпиграммы интересны как своеобразная лаборатория, из которой впоследствии вышли генетически подготовленные ими гротескно-иронические «абсурдные» стихи капитана Лебядкина в «Бесах».

Некоторые наброски-пародии, эпиграммы, три рукописные редакции незавершенного стихотворного фельетона «Борьба нигилизма с честностью (Офицер и нигилистка)» (1864–1874) расширяют наше представление о Достоевском карикатуристе, сатирике, полемисте. Стихотворные послания к жене и детям – биографический источник, ценный при обрисовке быта семьи Достоевских в 70-х годах.

 

На европейские события в 1854 году *

Стихотворение написано в апреле 1854 г. в Семипалатинске, куда, после отбытия четырехлетнего срока каторги Достоевский прибыл в марте 1854 г. для прохождения солдатской службы в 7 Сибирском линейном батальоне. Оно было представлено 1 мая 1854 г. командиром батальона полковником Беликовым в Штаб отдельного Симбирского корпуса с ходатайством автора «о дозволении поместить оное в «С.-Петербургских ведомостях»». В свою очередь, начальник штаба генерал-лейтенант Яковлев 26 июня 1854 г. препроводил стихотворение управляющему III отделением е. и. в. канцелярии Л. В. Дубельту. Разрешения от III отделения на печатание не последовало. Автограф стихотворения так и остался в деле III отделения «Об инженер-поручике Федоре Достоевском»

Создавая стихи, Достоевский преследовал прежде всего цель убедить правительственные сферы в своей благонадежности и сделать попытку напечататься. Они написаны в связи с обострившимся конфликтом между Россией, с одной стороны, и Англией и Францией – с другой, после того как Англия и Франция объявили России войну. 11 апреля 1854 г. в России был обнародован официальный манифест о войне. Непосредственным поводом к войне послужил спор с Турцией о «святых местах» в Иерусалиме и нежелание Англии и Франции поддержать в этом споре Россию. Газеты регулярно освещали ход событий, в частности «С.-Петербургские ведомости» имели постоянную рубрику «Восстание христиан на Востоке». Как установил Л. П. Гроссман, разрабатывая в стихотворении «На европейские события в 1854 году» тему Восточной войны, Достоевский перенес в него ряд образов, общих для патриотической поэзии 1854 г. Таковы стихотворения Ф. Глинки «Ура» (Сев. пчела. 1854. 4 янв. № 2), Н. Арбузова «Врагам России» (Там же 1 янв. № 25), Н. Леваршева «Святая брань» (Там же. 8 марта. № 54). Позднее Достоевский благосклонно отзывался о поэме А. Н. Майкова «Клермонский собор» из его сборника «1854-й год» (СПб., 1854), говоря о своем патриотическом воодушевлении в эпоху Крымской войны и о роли России «в нравственном» освобождении славян (XXVIII, кн. 1, 208). Несомненно, что писатель был захвачен общим патриотическим воодушевлением, которое переживали широкие слои русского общества; возможно, что именно в это время сложилось его убеждение об особой роли России в борьбе за освобождение славянских народов от турецкого владычества, которое позднее, в 1876–1877 гг., получило свое выражение на страницах его «Дневника писателя». Можно отметить также, что Достоевский обсуждал с братом возможность хлопот об его переводе на Кавказ (XXVIII, кн. 1, 173).

В своем стихотворении Достоевский вспоминал политическую ситуацию в Европе в 1831–1832 гг., русско-польский конфликт, о котором писал и Пушкин («Клеветникам России»). Мысли о славянско-русском единстве, гордость при воспоминаниях о событиях 1812 г. сближают оба эти произведения.[97] Желание Достоевского подражать оде «Клеветникам России» особенно очевидно во второй половине стихотворения. Обращаясь по примеру Пушкина к западным дипломатам и журналистам, он отвечает здесь на обвинения, вызванные восточной политикой тогдашней России («Писали вы, что начал ссору русский…»).[98]

Поэты-славянофилы в первые месяцы после начала военных действий были склонны рассматривать войну как испытание, нужное России для ее возрождения, и вместе с тем как средство для освобождения славянских народов из-под власти Турции и для будущего торжества православного Востока над католическим Западом.[99]

Вскоре отношение большей части славянофилов к войне изменилось: под влиянием поражений и сдачи Севастополя в их среде, как и во всем русском обществе, резко усилилось недовольство военной политикой Николая I.

(1) Уж лучше бы – с домашними делами! – Имеется в виду внутренняя политика Наполеона III, объявившего себя 2 декабря 1852 г. императором Франции.

(2) И ваш союз давно не страшен нам. – 12 марта 1854 г. Англия и Франция заключили с Турцией союзный договор, обязуясь поддерживать ее в войне с Россией, и вскоре состоялось дипломатическое соглашение с правительством Австрии и Пруссии о их неучастии в войне.

(3) Писали вы, что начал ссору русский… – Обострение отношений между Россией и Францией провоцировалось Наполеоном III и правительством Австрии, Пруссии и Англии, однако и политика Николая I на Востоке также была направлена на разжигание войны (см.: Тарле Е. В. Крымская война. Т. 1. С. 117–145).

(4) Христианин – защитник Магомета! – Почти дословное суждение официальной прессы. См., например: Санктпетербургские ведомости. 1854. 4 февр. № 28: статья «Турецкие дела».

(5) Меч Гедеонов в помощь угнетенным… – Библейский герой Гедеон (в переводе с древнееврейского его имя значит – отважный воин), вступивший в неравную борьбу с врагами (см.: Библия. Книга судей Израилевых, гл. 6–8). Выражение «меч Гедеонов» символизирует борьбу за святое дело.

 

На первое июля 1855 года *

Стихотворение написано в конце июня 1855 г. ко дню рождения вдовствующей императрицы Александры Федоровны (1798–1860). В связи со смертью в феврале 1855 г. Николая I у Достоевского, по свидетельству А. Е. Врангеля, «воскресла надежда на перемену <…> участи – на амнистию».[100] В марте 1855 г. в ознаменование начала царствования Александра II был обнародован «высочайший манифест», дававший право на производство Достоевского в унтер-офицерский чин.[101] В начале июля 1855 г. в Семипалатинск с ревизией прибыл генерал-губернатор Западной Сибири и командующий отдельным Сибирским корпусом генерал Г. X. Гасфорт. По воспоминаниям А. Е. Врангеля, он на обеде у Гасфорта говорил с ним о Достоевском и просил представить императрице стихи «На первое июля 1855 года». Гасфорт отказал ему, добавив: «За бывших врагов правительства никогда я хлопотать не буду; если же в Петербурге сами вспомнят, то противодействовать я не буду».[102] В июле 1855 г. А. Е. Врангель переслал стихотворение в Петербург, и оно через принца П. Г. Ольденбургского было передано императрице.[103] В сентябре в Военное министерство поступило ходатайство от Г. X. Гасфорта от 13 августа о производстве писателя в унтер-офицеры, к ходатайству было приложено стихотворение «На первое июля 1855 года».[104] 27 октября 1855 г. Инспекторский департамент Военного министерства «испрашивает» разрешение у военного министра на производство Достоевского в унтер-офицерский чин и запрашивает: «повелено ли будет» прилагаемые стихи «представить императрице Александре Федоровне».[105] На этом представлении 18 ноября 1855 г. появилась резолюция военного министра князя Долгорукова «Всемилостивейше повелено: рядового Достоевского произвести в унтер-офицеры», строки доклада, касающиеся стихов, зачеркнуты рукою Долгорукова.[106]

Осенью в Петербурге среди литераторов распространились слухи о написании Достоевским верноподданнических стихов,[107] что вызвало возмущение в радикально настроенных кругах. В конце 1855 г. в «Современнике» появился фельетон И. И. Панаева «Литературные кумиры, дилетанты и проч.», где Достоевский был обрисован в карикатурных тонах.[108]

О несовершенстве стихов откровенно писал брату M. M. Достоевский: «Читал твои стихи и нашел их очень плохими. Стихи не твоя специальность».[109]

Стихотворение «На первое июля 1855 года» написано в жанре философских од и элегий: Достоевскому могли служить образцами ода Г. Р. Державина на смерть графини Румянцевой (1791), его же стихотворение «На кончину графа Орлова» (1796), элегия В. А. Жуковского «На кончину ее величества королевы Виртембергской» (1819). В соответствии с образцами Достоевский, восхваляя Россию, прославлял ее будущее, которое связывал с предстоящими политическими переменами. Однако акцент в стихотворении лежит не столько на событиях, переживаемых Россией, сколько на личной судьбе автора: Достоевский напоминает императрице о Себе, призывая простить его и других подобных ему «отверженцев» перед лицом постигших ее и всю Русь испытаний.

(1) Когда настала вновь для русского народа – Тогда раздался вдруг твой тихий, скорбный стон. – Николай I умер 18 февраля 1855 г., в разгар Крымской войны.

(2) Он с юных лет твое испытывал влиянье. – Николай I был обручен с дочерью прусского короля принцессой Шарлоттой, принявшей впоследствии (в 1815 г.) имя Александра Федоровна.

 

<На коронацию и заключение мира> *

Стихотворение написано весной 1856 г., когда Достоевский начал хлопоты о производстве в прапорщики в связи с «высокоторжественным днем коронации государя императора». Кроме того, в ходатайстве Достоевского, переданном генералом Э. И. Тотлебеном военному министру Н. О. Сухозанету 2-му, присутствовала просьба «дозволить ему литературные занятия с правом печатания, на узаконенных основаниях» (см.: XXVIII, кн. 1, 471). А. Е. Врангель извещал писателя о ходе хлопот. В письме от 23 мая 1856 г. Достоевский писал Врангелю: «О, дай бог, чтоб моя судьба поскорее устроилась. Вы мне пишете прислать что-нибудь. Посылаю стихи на коронацию и заключение мира. Хороши ли, дурны ли, но я послал здесь по начальству с просьбою позволить напечатать <…> Просить же официально (прошением) позволения печатать, не представив в то же время сочинения, по-моему, неловко. Потому я начал с стихотворения. Прочтите его, перепишите и постарайтесь, чтоб оно дошло к монарху» XXVIII, кн. 1, 232). Далее Достоевский обсуждает с Врангелем возможность передачи стихотворения официальным путем, через Г. X. Гасфорта, который едет в Петербург. Писарская копия стихотворения «На коронацию и заключение мира» была приложена к письму Г. X. Гасфорта к Н. О. Сухозанету от 2 июня 1856 г. Как следует из документов Военного министерства, хлопоты Тотлебена и Гасфорта были успешными лишь частично: «его величество, согласившись на производство Достоевского в прапорщики, приказал учредить за ним секретное наблюдение впредь до совершенного удостоверения в его благонадежности и затем уже ходатайствовать о дозволении ему печатать свои литературные труды».[110] Стихотворение Достоевского было принято «к сведению» (XXVIII, кн. 1, 472), но так и осталось ненапечатанным в делах военного ведомства.

(1) Умолкла грозная война! – Крымская война закончилась заключением Парижского мира 18(30) марта 1856 г.

(2) Как тот гигант самодержавный… – Нового царя в соответствии с каноном жанра ломоносовской оды, которому следовал Достоевский, он называл преемником Петра, тем самым побуждая Александра II действовать в духе великого реформатора.

(3) Идет наш царь принять корону. – Коронация Александра II состоялась 26 августа 1856 г. Достоевский писал, что в Семипалатинске, как и по всей России, «день празднования коронации <…> был проведен и торжественно и весело» (XXVIII, кн. 1, 264).

(4) К тебе, источник всепрощенья ~ Благословил, любил, простил! – Как о высшем примере для Александра II здесь Достоевский говорит о Христе, простившем на кресте своим мучителям и оставившем человечеству завет всепрощения и любви.

 

Эпиграмма на баварского полковника *

Датируется серединой 1864 г., так как записана рядом с набросками к «Крокодилу» (см. наст. изд. Т. 4). Эпиграмма задумана как пародия на стихи, печатавшиеся в 1860-х годах в газете А. А. Краевского «Голос». Ее текст находится в тетради среди ряда других полемических заметок, направленных против этой газеты. По-видимому, «автор» эпиграммы был задуман как тип «русского за границей», который «теряет употребление русского языка и русских мыслей».[111]

 

<Описывать все сплошь одних попов…> *

Эпиграмма на Н. С. Лескова написана в 1873–1874 гг., в пору завершения им или публикации романа «Захудалый род. Хроника князей Протозановых…» (Рус. вести. 1874. № 7, 8 и 10), упомянутого Достоевским в третьей строке («теперь ты пишешь в захудалом роде»).

 

<Борьба нигилизма с честностью> *

Датируется 1864–1873 гг. В середине 1864 г. Достоевский записал в тетради название будущего произведения, характеристику его героини – «нигилистки» и наметил некоторые детали. Две записи – каламбур, основанный на игре слов «Росс – рос», и эпизод, обозначенный словами «Голенькая ножка», – получат развитие в позднейших более развернутых разработках этого сюжета, относящихся – первая ко второй половине 1864 – началу 1865 г., а вторая – к последним месяцам 1873 г. Приписанная героине попытка восстать против «родительской власти» и «наказать ее гласностью», направив корреспонденцию в газету «Волос» (в «Голос» А. А. Краевского), объединяет заметки с рассказом «Крокодил», в черновиках и в основном тексте которого также содержатся выпады против «Голоса» и его издателя. Предварительные наброски к «Крокодилу» свидетельствуют, что Достоевский собирался включить стихи об офицере и нигилистке в состав рассказа. После иронического определения понятия «нигилизм», сущность которого, по словам одних, будто бы состоит «в стрижении женских волос», а по мнению других – «в отрицании всего существующего», в планах «Крокодила» следует запись: «Достал стишки: «Офицер и нигилистка». – С учением соглашаюсь» (V, 326). Возможно, что и в проекте «Главы 3» (с описанием встречи друга проглоченного чиновника с его женою и ее «увлечения» этим другом) под названием «стихи на нигилистов» мыслились те же «стишки». Одно время предполагалось, что нигилистка будет фигурировать в рассказе как особый персонаж: она явится к крокодилу, чтобы обсудить с чиновником вопросы женской эмансипации и вопрос о боге. Среди черновых заметок к «Крокодилу» есть следующая: «Если у гусей нет теток, стало быть, тетки – предрассудок» (V, 327). Смысл этой сентенции проясняется при сопоставлении с соответствующими стихотворными строками «Офицера и нигилистки».

Как и «Крокодил», фельетон «Офицер и нигилистка» вплетается в полемику, которую вели журналы братьев Достоевских «Время», а позднее «Эпоха» с различными общественно-литературными течениями русской журналистики тех лет, в том числе с «Современником» и «Русским словом».

В начале следующего 1865 г. в «Эпохе» Достоевский намеревался продолжить начатую на страницах журнала полемику, но работа над фельетоном не была доведена им до конца, а вскоре прекратилось издание «Эпохи».

О своем замысле Достоевский вспомнил вновь во второй половине 1873 или в начале 1874 г., в пору участия в «Гражданине». В те годы в связи с открытием высших женских курсов в Петербурге и Москве вновь возрос интерес к женскому вопросу. Под редакцией Г. Е. Благосветлова с 1866 г. начал выходить журнал «Дело», продолжавший традиции «Русского слова» и также популяризировавший труды по естествознанию и физиологии Т. Г. Гексли, Я. Молешотта, М. Фарадея, Д. Тиндаля, А. Баркера и др. О Ч.Дарвине и его учении в конце 60-x-начале 70-х годов в «Деле» неоднократно писал известный публицист В. О. Португалов. Журнал часто помещал и «хронику женского дела» – тема, которая получила специальное развитие в статьях Благосветлова «На что нам нужны женщины?» (Дело. 1869. № 7), «Женский труд и вознаграждение его» (Дело. 1870. № 2), в серии статей С. С. Шашкова «Исторические судьбы женщины» (Дело. 1869. № 9-12; 1871. № 1–4), в работе А. П. Щапова «Положение женщины в России по допетровскому воззрению» (Дело. 1873. № 4, 6) и т. д. «Гражданин» вступил в полемику с демократической журналистикой по этим вопросам еще до прихода в него Достоевского. В статьях В. В. Мещерского (Гражданин. 1872. № 9, 10 и 31) отстаивался тезис о том, что «женщина призвана быть второю, нераздельною от мужчины, половиною человека, в неразрывном с ним единении осуществляющею свое назначение в обществе: рождать и воспитывать детей».[112] Позиция Достоевского, судя по «Двум заметкам редактора» в № 27 «Гражданина» за 1873 г., предисловию к статье Л. Ю. Кохновой и корреспонденции «Наши студентки» в № 13 и 22 «Гражданина» за тот же год, была иной. В первой из названных заметок по крайней мере отстаивается тезис, согласно которому «всеобщее образование женщины внесет новую, великую интеллигентную и нравственную силу в судьбы общества и человечества».[113]

Новая редакция фельетона возникла в середине 1873 г. и предназначалась для «Последней странички» «Гражданина», но не появилась в ней.

(1) Нигилистка объясняется – вполне по Дарвину. – В № 29 «Гражданина» от 6 июля 1873 г. была опубликована рецензия H. H. Страхова на третье издание русского перевода книги Ч. Дарвина «О происхождении видов» Отмечая, что труд Дарвина читается «не только специалистами, а массою публики, людьми, питающими притязание на образованность и просвещение», автор подчеркивает, что непонимание теории Дарвина его последователями приводит к извращению мысли ученого, она получает «самый превратный смысл» и в таком виде широко распространяется среди «простодушных читателей». Страхов считал, что последователи Дарвина провозгласили механический взгляд на природу, в то время как сам Дарвин его не придерживался, «а только попытался свести чудесное устройство организмов на случайное приспособление» (с. 810–811). Позднее, в черновых планах к «Братьям Карамазовым» Достоевский сопоставит отношение к учению Дарвина и к богу, рассматривая то и другое как предмет веры (см.: XV, 307).

(2) …один лишь Носов, // Поручик «Сына» получал, // Но о вопросах «Сын» молчал… – «Сын отечества» – журнал политический, ученый и литературный, умеренно-либерального направления, издававшийся в Петербурге в 1856-186l гг. А. В. Старчевским.

(3) Стыдись! долгов ненужных бремя – есть ли тетка у ежа? – В этой строфе ощущается пародирование Достоевским первого объяснения Онегина с Татьяной («Евгений Онегин», гл. 4, стр. XIII–XVI).

(4) Вы нас учили рукодельям – каждый год детей рождать. – Ср.: «Мы все учились понемногу…» («Евгений Онегин», гл. 1, стр. V).

(5) И ретроградно, от безделья, // Вам каждый год детей рождать. – Г. Е. Благосветлов писал в 1869 г. в статье «На что нам нужны женщины?»: «…кто, кроме идиота, решится в наше время утверждать, что все земное назначение женщины в том, чтобы родить детей и быть в вечном и безусловном повиновении у своего деспота» (Дело. 1869. № 7. Отд. П. С. 3).

(6) Не верю я всем этим штукам~ поверь! – Этот отрывок ассоциативно связан со стихотворением Пушкина «Демон» (1823): «Не верил он любви, свободе…»

(7) Он дом купил и про квартиры // Статью лихую накатал. – В записной тетради 1876–1877 гг. Достоевский несколько раз возвращается к теме покупки Благосветловым «на свой либерализм» дома в Петербурге на углу Надеждинской и Манежной. В «Офицере и нигилистке» автор иронически соотносил этот факт со статьей «Квартирный вопрос на Западе и у нас», опубликованной в «Деле» (1873, № 5, 7–8) и подписанной псевдонимом «H. H.».

(8) …останавливают его столбом на месте и красного, подобно воротнику. – Стоячий красный воротник был принадлежностью мундира полицейских чинов: станового пристава, околоточного надзирателя и городового унтер-офицера.

(9) …показывается тень как бы Андрея Краевского. – «Тень Краевского» – сатирический символ «гласности» в либеральном ее понимании.

 

<Крах конторы Баймакова…> *

Два варианта этого стихотворного наброска датируются декабрем 1876 г. Поводом к их написанию послужило банкротство двух петербургских банкирских контор Баймакова и Лури, происшедшее в конце 1876 г., в частности, о несостоятельности «Товарищества на вере Ф. П. Баймаков и Кº» сообщалось в «Биржевых ведомостях» от 4 декабря 1876 г. (№ 335). В той же тетради, в которую занесен второй вариант стихов, содержится непосредственный отклик Достоевского на указанное событие, помеченный 5 декабря. О прожектерстве Ф. М. Баймакова (1831–1907), бывшего в 1875–1877 гг. арендатором «С.-Петербургских ведомостей», писал в декабре 1876 г. во «Внутреннем обозрении» «Отечественных записок» и Г. З. Елисеев, отмечая, что Баймаков, не имея «никаких собственных капиталов», «спокойно и светло смотрел в будущее, не верил возможности своего крушения», ибо «не допускал и мысли, чтобы правительство могло попустить рушиться его учреждению», и «смотрел на себя <…> не как на биржевого афериста, спекулянта и игрока, а как на благодетеля для людей с маленькими капиталами» (Отеч. зап 1876 № 12. С. 256).

Как «знаменья времени» наряду с «крахом» Баймакова и Лури в стихах упоминается увлечение спиритизмом, которое охватило широкие круги русского общества в середине 1870-х годов и было подкреплено авторитетами профессоров Петербургского университета – зоолога Н. П. Вагнера и известного химика А. М. Бутлерова. В январском, мартовском и апрельском выпусках «Дневника писателя» за 1876 г. Достоевский уделил внимание спиритизму Успех спиритизма автор «Дневника» объяснял тем, что в силу охватившего русское общество «беспокойства» «метаний», «искания» нравственной опоры, «каждая самая беспутная даже идейка, если только в ней предчувствуется хоть малейшая надежда что-нибудь разрешить, может надеяться на несомненный успех».

В стихах упомянуты полемические статьи H. H. Страхова, опубликованные под общим названием «Три письма о спиритизме» в № 41–42, 43 и 44 «Гражданина» за 1876 г. от 15, 22 и 29 ноября (перепеч. в кн.: Страхов Н. О вечных истинах (Мой спор о спиритизме). СПб., 1887)

(1) …о всеобщем ерундизме. H. H. Страхов в «Письме первом» – «Идолы» – писал «Люди вообще живут легкомысленно, без больших запросов и отчетов; но то легкомыслие, с которым относятся к спиритизму, выходит из ряда вон, превышает обыкновенною меру, и потому его можно выводить из свойств самого спиритизма» (Гражданин. 1876. № 41–42. С. 981).

(2) …и о гривенниках лишних. – В третьем письме – «Границы возможного» – Страхов сравнивал спиритический сеанс с «экспериментом» с кучкой гривенников, разбитой на две в 11 и 19 монет. «Смотрите, – писал Страхов, – я их смешиваю в одну кучку и считаю, сколько вышло. Вы думаете, конечно, тридцать; оказывается, 31, т. е. один гривенник лишний» Далее он приводил еще несколько образцов подобных экспериментов с гривенниками, остроумно заключая: «Я могу сослаться на множество причин и могу дать моим опытам большое разнообразие. Например, я устрою у себя музыку и стану наблюдать, как будут складываться и разделяться гривенники под эту музыку…» (Гражданин. 1876. № 44. С. 1057).

 

<Дорого стоят детишки…> *

Шуточное стихотворение 1876–1877 гг., обращенное к жене писателя А. Г. Достоевской.

 

<Не разбойничай, Федул…> *

Шуточные стихи обращены к сыну, дочери и жене, записаны на обороте второго листа почтовой бумаги. На первой странице того же листа – записи, связанные с романом «Братья Карамазовы» и предназначавшиеся для письма от 2 декабря 1879 г. к издателю «Русского вестника». Этим временем, вероятно, следует датировать и данные стихи.



Share on Twitter Share on Facebook